Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
А вдруг ты умерла? Вдруг существует больничный протокол, запрещающий сообщать о смерти по телефону, особенно если живые едут за рулем среди других живых. В этом есть своя логика. Но я видел глаза спасателя, прильнувшего к рации, слышал голос оператора, я бы узнал, верно? Есть этот универсальный, неподкупный язык, идущий от сердца, на котором говорили эти люди, и о тебе они говорили как о живой. Я не мог ошибиться. Ты жива.
Все затягивается. Дорога длинная, дорога медленная. Вчера мы отправились разведать место для посадки в соседней долине. Между Брессаноне и Брунико уже образовалась пробка, мы тащились, как черепахи, слушали Cat Power[57], смеялись, и нам было все равно.
Мы наблюдали, как люди суетятся, спешат, наблюдали их странное отношение ко времени. Мечтатели рано или поздно спотыкаются.
Через час сорок пять я подъезжаю к больнице.
Люди, всюду люди. Обычно мы с осторожностью вступаем в лихорадку городов.
Я включил навигатор, чтобы не ошибиться; глумиться над современными гаджетами, охотно блуждать – занятие для счастливых дней. Я паркуюсь где попало, должны же быть правила. Я бегу, ноги только на это и способны, я сбиваюсь с пути, пропускаю указатели, я ничего не делаю медленно, наконец нахожу регистратуру, говорю, кто я, твой муж. Они знают. Я мчу в отделение неотложной помощи, Emergenze. Стремительно обвожу взглядом всех и все. Там меня издалека замечает какой-то парень. Видимо, он меня знает, ему сказали. Это парень из Красного Креста, так написано на его куртке. Он знает. У него глаза грустного клоуна. Я говорю себе: он первый, кто пришел. Он берет меня за руку. Вокруг суета, все люди в халатах быстро шагают с бумагами в руках, заходят в боксы, похожие на шлюзы и ведущие неведомо куда. Они выходят, разговаривают с другими более или менее шепотом, иногда ускоряют шаг и начинают кричать. Я слышу, как одна медсестра говорит другой: Il marito della politraumatizzata[58], на меня смотрят с жалостью, никто не завидует моему положению. Все напоминает плохой фильм, но в кино персонажи умирают, а актеры возвращаются домой.
Крупный мужчина с мягким голосом ведет меня в кабинет. На задней стене – плакат с изображением озера. Однажды утром на совещании архитекторы больницы решили: нужно предусмотреть помещения для объявления смерти. Он усаживает меня, наконец отпускает мою руку, протягивает мне воду и сахар. Я бы предпочел, чтобы меня застрелили под деревом.
– How she is? Please, please, tell me.
– The doctor will arrive[59].
Смерть – это ожидание.
Если ты умерла, надеюсь, ты успела вспомнить момент радости и момент благодати. У тебя их было множество. Закончить на этом. Пусть твоя душа умрет последней.
Вот бы ты умерла быстро.
Если ты умерла, ты этого не знаешь.
Одна часть меня кричит, другая – нежна.
Я провожу пятнадцать минут, склонив голову между ног, прошу ведро. Будто из моего рта вот-вот хлынет лава.
Наконец входит врач. На вид ему лет двадцать пять. Сегодня пятница, надеюсь, добрые доктора, старики, еще не уехали на озеро Комо.
Я встаю, я хочу быть с ним на одном уровне. Я думаю о тебе и о невозможности того, что тебя больше нет. Я цепляюсь за мысль, что верить не запрещено и что оптимистов не наказывают за их оптимизм. Возможно, жизнь даже продлевается у тех, кто в ней убежден.
– When she got out of the helicopter, we did a full body scan. Your wife’s vital prognosis is in balance, I am clear with you. The priority was to treat a very serious cerebral haematoma. It’s done. The hours to come are decisive. Another very serious point is a very complicated fracture of her L3 vertebra with a suspected bone marrow rupture. There are other severe injuries, including a large haemopneumothorax, but these two points are the most important. I’m sorry[60].
Я понял, что в твоем мозге кровь, твой спинной мозг разорван на части, легкие переполнены всем, чем только можно, а твое тело раздроблено на куски. Я понимал возможность худшего и его близость.
Я знал, что нет смысла говорить обо всем и что мы разберемся по мере необходимости. Если есть десять причин умереть, достаточно одной.
Я понял, что он сожалеет, а врачу этого делать не следует.
Ты жива, а это уже кое-что.
Разве это не самое худшее, что могло с тобой случиться?
Д+56
Сегодня ты побывала в парке клиники. Кроме коротких переездов из учреждения в машину скорой помощи, это был твой первый выход на улицу, и ты сама о нем попросила.
Уже осень. Все смешивается: первые заморозки и тепло, тьма и свет, зелень и ржавчина, начало и конец.
Мы расположились под большим деревом между спортивной площадкой и библиотекой, где рыжая белка ведет с бурой ожесточенные бои. Мы мало разговаривали, ты была где-то в другом месте. Ты смотрела вверх, поворачивала голову, осматривалась. Ты закрыла глаза и заплакала, две слезинки медленно и аккуратно скатились по левой щеке, словно стараясь не упасть. Значит, ты живая. Твое второе рождение не было запланировано. Вы потеряли друг друга из виду, но ветер снова тебя нашел. В кино это выглядело бы слишком неправдоподобно. В реальности восторг от жизни никогда не бывает чрезмерным. Тем более если он развеивает страх быть ее лишенным.
Ветер на твоем лице – одно из забытых чудес. Для тебя, неделями запертой в четырех стенах, и для меня, кто встречает его каждый день. Ты говоришь, что он греет и холодит нос.
– Хочешь сказать, что он теплый?
Нет, горячий и холодный, одновременно и в равной степени. Ты говоришь, это похоже на то, как будто весь ветер парка проходит через твое лицо и становится тише. Ты отстранилась от обыденных дел и теперь будешь говорить об этом лучше, чем кто-либо другой. Ты скажешь это словами, которые придут тебе на ум.
Смотреть, как мой самый дорогой человек, с которым мы прожили жизнь, которую другие называли авантюрной, плачет от ласкового прикосновения ветра, – это потрясение, которое возвышает, и я не знаю,
