Останемся друзьями - Хейзел Хейс

– Майя, ты в кафе в Сохо. А я на станции Кингс-Кросс.

– Хорошо, – бормочет она. Но явно ничего не понимает.

– Я буду у тебя через двадцать минут, дорогая. Ладно? Можешь подождать?

– Да.

Поездка на метро кажется невыносимо долгой. Каждые несколько минут поезд останавливается, двери с шипением открываются, люди протискиваются наружу и внутрь, а я жду, даже не осознавая, что задерживаю дыхание, пока не раздастся благословенный «пип», оповещающий о закрытии дверей, и мы вновь не пускаемся в путь. Самое ужасное, что в подземке нет Сети и я даже не могу проверить, как Майя.

Чуть ли не взлетаю по эскалатору на Лестер-сквер и несусь к кафе, расталкивая прохожих в Китайском квартале и вдоль всей Дин-стрит. Наконец врываюсь в дверь и бегу прямиком к уборной. Я почти прибыла, когда путь мне преграждает официант с надменным видом.

– Мисс, вам чем-нибудь помочь? – вопрошает он.

– Здрасти, – выдыхаю я, только тут осознав, что на мне все еще леггинсы и спортивный топик. – Ничего не надо, спасибо. Мне просто нужно воспользоваться вашей уборной.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы.

– Уборные только для посетителей.

– Там моя подруга.

– Можете подождать ее здесь.

– Случай экстренный, – говорю я, пытаясь его обойти, но он не позволяет.

– Боюсь, никаких исключений.

Я оглядываюсь в поисках поддержки, однако зал совершенно пуст: только что закончился обеденный перерыв.

– Случай правда экстренный.

Я не знаю, что еще сказать. Мне по-прежнему не– понятно, в чем именно проблема.

– Никаких исключений, – повторяет официант с лицемерной улыбочкой.

Никогда прежде у меня не возникало такого жгучего желания врезать кому-то по морде.

– Сэр, – говорю я, – я зайду в эту уборную.

А потом я делаю нечто, потрясающее нас обоих: я напираю на него. Я буквально готова сцепиться с этим типом в драке.

– Послушайте. Можете хоть гребаную полицию вызвать, если пожелаете! – Я замечаю, что мой дублинский выговор слышен отчетливее. – Я зайду в эту уборную, хотите ли вы того или нет. Ясно?

Он пялится на меня снизу вверх, удерживает взгляд секунды четыре, затем мышцы на его лице слегка дергаются и он отходит в сторону.

Так-то, козлина!

В уборной нет окон, только хилый зеленый свет на потолке. Из колонок раздается музыка, хриплая и низкая. Какая-то старая песня Фрэнка Синатры… «That's Life»? В помещении три кабинки с облупленными деревянными дверями. Только одна закрыта.

– Майя?

Тишина.

– Майя!

И затем, почти всхлип:

– Здесь…

Я бросаюсь к двери и толкаю ее, но она заперта.

– Можешь открыть?

И вновь тишина.

– Майя, прошу!

– Я не могу… пошевелиться.

Я раздумываю над тем, чтобы навалиться на дверь с разбега, но, вероятно, так я и себе плечо сломаю, и ей – нос. Однако внизу довольно большой зазор.

– Я пролезу снизу, ладно?

– Ладно, – раздается ее слабый голос.

Я протискиваюсь под дверью и обнаруживаю Майю сидящей на унитазе с прижатыми друг к другу коленями и разъехавшимися ступнями. Она просто сидит там как статуя. В обычных обстоятельствах она посмеялась бы над тем, как я проползаю под дверью туалета, но сейчас ее лицо – застывшая маска с пустым взглядом. Челка мокрая от пота, макияж размазался. Повсюду следы туши. А еще крови.

Теперь я вижу красные разводы на ее ногах и на брюках, спущенных до лодыжек. Впрочем, не похоже на кровь из раны, она темная и комковатая. И тут до меня доходит. Я встаю перед подругой на колени и заглядываю в глаза. Когда она смотрит на меня в ответ, в них безграничная боль.

– Ее больше нет, – говорит Майя.

Ее.

– Ох, Майя, – только и могу произнести я.

Борясь со слезами, я нежно убираю волосы с ее лба, одновременно проверяя температуру. Похоже, жара нет.

– Сколько ты тут сидишь, солнце? – спрашиваю.

– Не знаю. Несколько часов. Вроде бы. Я обедала… – Она не заканчивает и просто пожимает плечами.

– Все хорошо. Теперь я рядом. Я с тобой.

– Я ее вынашивала, – говорит Майя и складывает ладони, словно бы измеряя тяжесть своей потери. – Я вынашивала ее четыре месяца. И я никогда не возьму ее на руки.

Глаза Майи мечутся по сторонам, разыскивая в пустоте нечто, чего не существует. Затем ее взгляд падает на пол, и она вновь начинает плакать, но не так истерично, как по телефону. Этот плач еще хуже – немой, поверженный: слезы текут по застывшему лицу.

– Мне жаль, – говорю я. – Мне ужасно жаль.

Я заключаю ее ладони в свои и пытаюсь оценить обстановку. Хотелось бы просто позволить ей поплакать, но нужно вызволять ее из туалета. Нужно отвезти домой. Или в больницу? Я пытаюсь подключить свой логический мозг и собрать всю информацию о данной проблеме. Выуживаю из памяти сцены фильмов и сериалов, а также вспоминаю, что мои родные ждали второго триместра, чтобы объявить о беременности. Потому что такая беда довольно часто случается в первые три месяца. Верно? Но Майя сказала, что была на четвертом. Значит, дело плохо?

Как же меня это бесит!

Обычно я лихо управляюсь с экстренными ситуациями: благодаря тревожному расстройству я привыкла постоянно быть начеку, машинально выискивать огнетушители в помещении, тайно прокладывать маршрут эвакуации, чувствуя опасность за секунду до остальных. Если бы Майя тонула или задыхалась, я бы справилась. Если бы она сломала ногу или случайно отрезала себе палец, я бы тут же принялась поднимать конечности или накладывать на них лед. Но сейчас, глядя на сидящую на унитазе подругу, покрытую собственной кровью, я понимаю, что от меня никакого проку.

– Майя, милая, ты потеряла много крови, – наконец говорю я. – Это нормально?

Майя лишь пожимает плечами. Разумеется, откуда ей знать?

– По-моему, лучше поехать в больницу, на всякий случай.

При одном только упоминании больницы она сразу выходит из оцепенения, глаза округляются, а голова яростно дергается из стороны в сторону.

– Нет! Хочу домой.

– Майя, столько крови натекло… Боюсь, ты…

– Перестало… – плачет она. – Кровотечение остановилось. Отвези меня домой. Прошу. Просто отвези меня домой.

– Хорошо, – быстро говорю я. – Никакой больницы. Обещаю.

Она немного расслабляется, но ее по-прежнему трясет.

– Даррен дома? – спрашиваю я.

– Он играет в гольф. Не могу дозвониться.

– А!

Теперь понятно, почему по телефону она упоминала гольф. Тут я осознаю, что он не знает: Даррен все еще живет своей жизнью в мире, где его будущая жена обедает, здоровая, счастливая и беременная. Я представляю, каково ему будет, когда он узнает, но быстро отбрасываю эту мысль. Сейчас не время.

– Ладно, давай выбираться отсюда.

– Как? – спрашивает она,