Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов

Долго не мог я решиться на такой шаг. Хоть познакомлюсь с Филипповым. Нравился мне его стиль руководства, крепкое надежное слово. Издали Филиппов смахивал чем-то на коня Холстомера в рассказе Льва Толстого. Сам работал не покладая рук и других заставлял. Зрелых годов колымчанин, не выгонит меня. Может, поймет обиду Брыткова.

— Нет даже «Ветерана Севера»? — удивился Филиппов. — Решим, наете. Вместе с пенсионным удостоверением вручим, — принял решение он.

Разговор состоялся короткий. Мы без лишних слов друг друга поняли.

Ранним апрельским утром шли мы с Брытковым по улицам Усть-Неры в Управление Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции. Иван Иванович прощался с поселком. Кончилась его каторга на Балаганнахе. На работу в СМУ можно не идти. Первый день пенсии.

Началась рабочая неделя. Планерка в кабинете начальника экспедиции Филиппова в такой день на час раньше обычного. В понедельник приглашаются все начальники подразделений. Стулья вдоль окон и глухой стены заняты. В глубине просторного кабинета огромный стол с приставным столом для посетителей.

Соболюха остался ждать на широком крыльце Управления. Мы поднялись на второй этаж. В приемной сняли верхнюю одежду. Велико было искушение признаться Брыткову, что был у Филиппова по поводу медали. Не сказал.

Кабинет начальника полон людей, как бывает обычно на планерках. Народ заулыбался при нашем появлении.

— А теперь, наете, проводим нашего товарища на заслуженный отдых. Решением Геолкома республики, наете, Брыткову Ивану Ивановичу вручается медаль «Ветеран труда», наете. Знак «Ветеран Севера» и пенсионное удостоверение.

Мы стояли во время этой исторической речи у дверей. Смущенный Иван Иванович прошел через зал под аплодисменты. Повернулся лицом к людям. Помолчал, махнул рукой, и мы вышли.

От Управления Сашка повез нас в аэропорт. Соболюха торчал между сидений и с интересом смотрел на дорогу. Я примостился сзади рядом с Соболюхой и с грустью думал о предстоящем расставании. Брытков и здесь оказался верен своему слову: уезжает в тот же день, получив удостоверение пенсионера. Уезжает моя поддержка, старший друг и меценат. Неизвестно, как бы сложилась судьба, если бы он не взял меня на работу мастером на лесозаготовку, не прикрывал грудью мою семью, помогая деньгами. Мне было интересно рядом с ним. Я любил его как родного человека.

Около трапа самолета Ан-24, вылетающего в Якутск, Брытков обернулся. Наши взгляды встретились.

— Никогда не думал, что именно ты будешь меня провожать, — задержался Иван Иванович. — Столько добра людям сделал за тридцать пять лет на Севере, тому же Мирону. Никто не пришел вечером. Так и остался стол накрытым.

Увидел он и Соболюху. На поле запретил контроль выходить с собакой. Пес ждал меня за оградой высокого зеленого штакетника, просунув черную мордашку между плашек.

— Хороший у тебя пацан, верный друг, береги его.

Самолет выкатился на старт взлетной полосы. Гул авиамоторов среди гор всегда воспринимается с радостью и тоскою, когда провожаешь кого-то, когда сам улетаешь надолго с Индигирки. И слышится этот гул с тревожным и радостным для души нетерпением увидеть жену и детей после долгой разлуки.

Брытков улетел навсегда. Мы оставались в стране Мамонтея. Нам с Соболюхой предстояло еще долго жить на Оймяконском меридиане.

Часть 4 Охотовед Оймякона

Кузница

Москва шумела на митингах. Героический Ленинград потомки блокадников поменяли на Питер. А на Колыме обычная трудовая жизнь. Мой друг, начальник СМУ ВИГРЭ Брытков, улетел на пенсию в Иркутск. Колыма и Индигирка сотканы из лагерных судеб. Иван Иванович пришел этапом из Магадана в Усть-Неру, где было Управление лагерей «Индигирлага». Освободился из лагеря опытным мастером лесозаготовок, строитель по жизни, до всего дошел своим умом, не имея технического образования и институтских дипломов. За талантливую организацию труда дорос до начальника строительно-монтажного управления Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции. Получил пенсионное удостоверение и в тот же день улетел.

Дома я не ночевал несколько дней, пропадая на усадьбе Фомичева. Тот держал баню горячей, ждали Брыткова с Балаганнаха на пару дней раньше, прежде чем идти ему в экспедицию за пенсионным удостоверением. Брытков покинул Тубдиспансер на берегу реки Неры за сутки до выхода на пенсию. Шофер Сашка завез на квартиру продукты для застолья. Звать Иван Иванович никого не стал. Без приглашения никто не пришел. Прождали гостей с Брытковым в его квартире за кухонным столом до глубокой ночи. Соболюха вволю костей нагрызся. Никто не позвонил, не пришел проводить на пенсию, не вспомнил. О неблагодарности человеческой и подлости много написано и сказано. Брыткова в поселке уважали и любили. Выпал человек на полгода, уже и привыкли к его отсутствию. Иван Иванович сам виноват, мог бы обзвонить, пришли бы люди проститься. Но звонить ему тоже было не с руки, вроде как дезертир — прятался в тубдиспансере с ложным диагнозом последние полгода до пенсии, получалось, отлынивал от работы.

Вечером не винил себя старый колымский заключенный Иван Брытков, не каялся, что спрятался в больничку. Так и сидели с ним за чаем, перекидываясь фразами о прошлой жизни. С думами о будущем.

— Учиться тебе надо. Все проходит быстро. Есть ли в твоей затее смысл?

— Смысл есть, — отвечал я Брыткову. — Напишу о людях, с кем рядом жил, о времени. Если не я, то кто же о тебе, Иван Иванович, напишет? О том, как мы жили на Индигирке, не тужили в этом прекрасном настоящем. Сам же говоришь, все быстро проходит. О севере литературы мало. А жизнь здесь необыкновенная. Почему именно на севере человек стремится быть лучше, чище? Загадка.

Брытков вздыхал.

— Здесь просто лишних нет. Каждый на своем месте. Взять тебя: выпал из своей колеи геологической. Кто ты теперь? Маешься, семья бедствует. Место для писателя здесь не кормовое. Люди не помогут — пропадешь. Я на своем веку повидал. Здесь ведь, на Индигирке, лет двадцать назад такой Вавилон был, что не приведи Господи. Женские и мужские лагеря. Больничку на Балаганнахе, куда ты меня упрятал, в то время строили под женский лагерь. Это уже в шестидесятых, когда лагеря отсюда вывели, лечебницу открыли. Все проходит. Прошло и это, — Брытков имел в виду свое вынужденное «замастыривание» на Балаганнахе.

Наталья в последнее время играла в молчанку. Она понимала, что с отъездом моего мецената вряд ли останусь на прежнем месте работы. Нужда у порога квартиры уже топталась на просторном крыльце, посматривая в окно моего кабинета с восходом солнца. Каким-то образом начальник экспедиции прознал о моей