Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– Брр-р! – говорит у него в наушниках Ивакин. – Хуже, чем мороз. Если бы четыре дня назад была такая же погода, он, может, так быстро и не замерз бы, дежурная же его где-то часа через полтора нашла, успели бы откачать…

В наушниках, кроме слов напарника, слышны теперь обрывки фраз, которые ловит на ходу чуткий микрофон: «Минус пятнадцать в городе, а в Болотине и все двадцать было». «Сорок уже исполнилось? Нелепый конец». «Уголовное дело, говорят, возбуждать не будут?..» – «На фиг им головная боль, спишут на несчастный случай». «Но он же с моста бросился – тогда это самоубийство или убийство, если кто-то ему помог через перила…»

– Нормально слышно? – спрашивает снизу Ивакин. – Что хорошего говорят?

– Да так, пока мелят всякую ерунду. Ты ко входу подбирайся, там интересней.

Шура Сыщик живо представил себе, словно на сцене: станция Болотина, только они были там днем, а это случилось примерно в три ночи, – пустой перрон, на той стороне через ряды рельсов осветился изнутри зал ожидания. Пластиковые кресла, кассы не работают – электрички ночью не ходят, а дальние поезда здесь не останавливаются, но в окошке начальника станции дремлет Лидия Ефимовна – вчера они познакомились, но она – редкий случай – днем раньше и под протокол рассказывала то же самое.

Кстати, где там ударение в этой «Болотине»? Наверное, правильно на «и», красиво, хотя чуть страшновато. А Лидия Ефимовна помнит, что ночью на станцию зашел погреться какой-то парень в клетчатой куртке, без шапки, блондин, а с ним собака. С собакой не положено, но она их пожалела и на мороз не выгнала. Интересно, но где их теперь искать? Вот если бы дело возбудили, могли бы найти, конечно, а так… Вот с той стороны идет, шатаясь, по тропинке пьяный Цесарский, поднялся, хватаясь за перила, прошел над путями по мосту, собирается спускаться, поскользнулся – раз!.. И вот лежит внизу, стонет, но подняться уже не может, да и хочется ему только одного – уснуть и ничего не помнить, а может, и не просыпаться вовсе. Уж он-то, Швачкин, знает…

Дежурная тоже задремала и не видела, когда ушел парень с собакой, но отчего-то ей стало тревожно, она накинула тулуп и вышла. Пять утра – и Цесарский уже как каменный; она поняла, что отогревать его бесполезно, да и не дотащила бы одна, и стала звонить в милицию… Следы? Какие следы – свежего снега нет, днем была оттепель, а ночью мороз, лед, да если что и было, пассажиры уже все затоптали или, если выронил, с собой унесли.

«В сущности, – размышляет Швачкин, – если всякая жизнь, несомненно, загадка и даже непонятно, откуда она тут вообще взялась, то и всякая смерть тоже должна быть загадка. Смерть любого человека можно и нужно исследовать, как детектив, никто просто так не умирает, но каждый тащит за собой какой-то хвост».

Зачем его понесло в три ночи на станцию? Ну пьяный был, но не за водкой же шел – у него в доме остался полный бар: вероятно, привозили те, кто приезжал советоваться и решать вопросы, а он жил один и все это не пил последние пять лет. Чем не загадка? В убойном отделе Шура видел много смертей и слышал много всяких историй, пора бы уж ему и самому задуматься о смерти, но отвлекают разговоры в наушниках.

Ивакин внизу подошел ближе к ступеням, и там уже другой, степенный разговор. «А когда его первые песни появились, не помните?» – «Дайте вспомнить, они же как будто всегда были… Наверное, в конце семидесятых, как раз кассетные магнитофоны только в моду вошли». – «Да, помню, у меня был “Грюндик”». – «Ну, это так себе, у моего бати был двухкассетный “Шарп”». – «Высоцкого тогда еще слушали, но он же скоро умер, вот беда-то была». – «Да, и тогда как раз появился Цесарский»…

«А они же гордятся знакомством с Цесарским, как когда-то люди бахвалились тем, что видели живого Высоцкого, – думает Шура. – И его смерть ничуть этому не мешает, даже помогает, пожалуй, придавая аромат трагизма. С Высоцким же так же было, но, положим, Цесарский не Высоцкий, но как только того не стало, так из всех щелей и полезло вот это говно, хотя и нехорошо так, наверное, о покойном. Но он же на этих песнях и выехал, такой симпатяга, поначалу его как бы запрещали, но не очень, а начиная с перестройки все начальники его, наоборот, вдруг полюбили. Или, скорее, тогда пришли новые такие вот начальники», – размышляет Сыщик, продолжая смотреть в бинокль.

– Вон та, в шубе, наверное, как раз жена, – говорит он в микрофон. – Но не та, от которой сын двадцати лет, а последняя, ей и самой только чуть больше. Видишь, все, кто мимо идет, ей кланяются с таким видом, как будто их самих сегодня будут хоронить.

– Догадливый ты мужик, Швачкин, – говорит капитан едко. – Я же ее опрашивал и тебе вчера по дороге пересказывал. Она самая, Оксана, мастер спорта по фигурному катанию.

– Она тебя узнает, раз ты ее допрашивал? – спрашивает Швачкин, пропустив колкость мимо ушей. – Она сильно нервничала?

– Она только насчет наследства нервничает… что ей сделается, она дура дурой. Узнает меня, наверное, у таких память на лица как фотоаппарат.

– Подойди и встань за елкой с другой стороны, чтобы она тебя не видела, а я послушаю, кто и о чем с ней будет разговаривать.

– Здравствуйте, Оксана, позвольте выразить… – слышит он благожелательный голос в наушнике и поднимает перламутровый бинокль. Вот те на: это же вице-губернатор!.. – А маленькую Олю вы не взяли с ним попрощаться? Правильно, она еще этого не поймет, к тому же погода… Она, наверное, какое-то время будет скучать без отца…

– Я Олечку привозила к нему раз в неделю по выходным, – звучит жеманный голос, но лицо ее плохо видно за воротником огромной, в пол, шубы. – Они во что-то там играли и ходили гулять, там лес и хороший воздух, в Болотине (говорит она с ударением на «о»). Но вы же знаете, последнее время Сергей любил быть один…

– Да, я сам его давно не видел… Если вам нужна будет какая-нибудь помощь, скажите, мы с ним были друзья. Ничего про завещание пока неизвестно? Извините, если я, может быть, некстати…

Оксана чуть повернулась, и Швачкин видит ее лицо, и его выражение ему совсем не нравится: кукольное, как у всех этих юных крашеных блондинок, но в то же время чем-то очень уж практическим озабоченное.

– Мой муж, – говорит она, скривив рот в улыбке некстати, – никогда мне не сообщал ни о каком завещании, а по закону права на долю имеем только