Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– Эй, не стучи так сильно! Услышат нас.

Видать, я колотил себя в грудь, словно дервиш.

Мы переходили через речушку.

– Молчи! Закрой рот! – сказала тетя шепотом. – На речке не разговаривают.

Она испугалась, как бы мой голос не услышали нера́иды.

Оказавшись на другом берегу и пройдя уже довольно много, тетя остановилась у поля и опустила ковчежец на каменную ограду. Она тоже увидела, как звезды отражаются в стекле, и вздрогнула:

– Смотри! Смотри: звездный венец!

Когда душа ее приходила в изумление, – это я замечал и в других случаях, – тетя произносила слова нежданные, как и само ее изумление, или же совершала нечто непривычное.

– …Только теперь вижу я твою красоту, святой Георгий!.. Кто знает, какие мучения претерпел ты, что Всемогущий сделал тебя столь прекрасным… Может быть, псы черноморские растерзали тебя, сожрали тело твое?

– Нет, его повесили на платане! – снова вырвалось у меня.

– Повесили тебя, пташка моя? Видела ли матушка родимая, как содрогалось в петле тело твое?.. Увы! Увы! Не услыхала тебя Матерь Божья, не явилась поддержать тебя?

– Молчи, тетя… Услышат нас.

Она проглотила слезы и взвалила святого себе на плечи.

– Достойна ли я, грешница, нести тебя? Это должна бы совершить дева непорочная или старец, безгрешный, как святой Никодим… В какой грех ввергли меня антихристы!..

«Она имеет в виду нас, воров?».

Она тяжко ступала, неся свой груз, и оплакивала святого, словно направлялась хоронить его.

«С каким легким сердцем отправилась она в путь, и вот до чего дошла!.. И ей тоже завладел святой!» – подумал я.

Наконец, мы добрались до монастыря.

– Как же теперь пробраться в церковь? Разве ее не заперли? – спросила тетя.

– Это уже моя забота! Знаю я лазейку.

Я провел ее через боковую дверь, совершенно забыв уже, что нужно было таиться.

– Так ты – не простой вор, а прошедший полную выучку! – воскликнула тетя, позабыв, что и сама она притворялась несведущей.

Мы опустили святого у тесаной колонны, откуда взяли его прошлой ночью. Тетя сняла с себя платок и принялась очищать ковчег от пыли. И я делал то же самое.

– Погоди, зажжем ему свечу!

Она подошла к ящику со свечами, выбрала две за десятерик и зажгла от лампадки. Одну свечу она прикрепила к подставке, а другую вложила мне в руку.

– Взял с собой деньги?

Так, будто она не знала, что я никогда к ним даже не прикасался.

– Нет.

– Ну, вот! Еще и ворами стали!

Если вы не поняли, объясню, что она старалась противозаконно разделить со мной дурное и показать при этом, что искупила мой грех за десятерик.

24.

Было бы хорошо, если бы я мог участвовать в кражах ежедневно, чтобы отвлекаться таким образом от мыслей: мертвые не оставляли меня в покое. Чаще всего являлась мне во сне мама. В большинстве случаев она была одета как Богородица – в темно-синее платье с золотой тесьмой на узких рукавах и красный мафорий. Однако в заблуждение это меня не вводило, я знал, что это была мама: лицо ее сохраняло свою бледность.

«Где ты? Где ты?» – кричал я, хватая ее за край одежды.

В этом движении не было больше вопроса, любит ли она меня, как в те дни, когда она была жива: мне достаточно было узнать, где она находится. Там не любят: это я знал. Там забывают живых!

Однако мама так никогда и не ответила. Она приходила с таким видом, словно ей уже надоело слышать, что я зову ее, а она не может сделать ничего больше.

Аид молчалив. Это я узнал и от Алики. Она являлась мне в костюме амазонки с красным знаком, наподобие звезды, на лбу. Мама лишилась всей крови в момент своей смерти, а кровь Алики излилась из этого места, обагрив мелкие камешки. Я дважды видел, как проточная вода разносит кровь, окружая ей церковь и деревню!

«Алики! Где ты?!» – кричал я и ей в тех редких случаях, когда она являлась в мои сны.

Если бы она дала знать, что слышит меня, я спросил бы, встречаются ли друзья снова в аиде. Но ее уста были сомкнуты, а лицо задумчиво.

Тетя видела, что каждый раз утром я спускаюсь из своей комнатки с грустным лицом. Она знала (разве могла она не знать?), что во сне я видел моих любимых умерших.

– Не кручинься, сынок. Грусть твоя спускается в потусторонний мир и тревожит души… Не нужно тревожить их! Им ведь нужно проходить по Мосту-Волосу, который все дрожит и качается. Те души, которые не смогут пройти по нему, падают в протекающую внизу реку… Улыбнись, сынок! Полюби новый день и подари его кому-нибудь из близких тебе усопших. Так возрадуется душа его.

– Что же мне делать, тетя? Как подарить ему этот день?

– Посмотри на меня! Я ухаживаю за моим приемным сыном и радую тем самым душу моего родного сына… Думаешь, я забыла о нем после того, как они сняли свои шатры, и я не могу больше выказывать ему сострадание? Вот увидишь, он вернется: я видела его во сне… И ты поступай так же! Пожалей какую-нибудь мать, утешь сироту!.. Пойди по домам: может быть, какая-нибудь злополучная захочет, чтобы ты написал для нее письмо?

Однажды утром я постучался в один из домов. Это был дом Алых Губок. Я знал, что ее мать, вдова, каждый день спозаранку уходит к Лоизосу убирать и готовить, а дочь ходит туда в полдень прислуживать. Я знал, что дом их был одним из немногих, из которых не забрали никого на войну. Однако когда Алые Губки отворила, я спросил:

– Не желаете, чтобы я написал для вас письмо?

– Конечно! Желаем! Заходи.

Она шла впереди, я – следом за ней. Она была все еще в рабочей одежде, с голыми ногами, на которых вместо туфель были деревянные башмаки. Юбка оставляла открытой тыльную часть колена – ту, где нога сгибается, образуя полную теней ямочку.

Я сел на стул.

– Иди-ка сюда! – сказала она, указав мне на каменный выступ, покрытый какой-то тряпкой. – Разве так поступают? Куда это ты пропал?

– Куда мне пропадать? Виноград собирали.

– Ты носил или давил?

Она смотрела на меня не то с укоризной, не то с угрозой.

– Разве ты не знаешь, что поцелуй – это обручение?

– Что ты имеешь в виду? Мал я еще, чтобы жениться.

– Да разве тебе говорят о женитьбе? Речь идет о том, чтобы