Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Ты идешь.
Ты рассказывала мне это, широко распахнув глаза, ты была похожа на Джозуэ Орефиче[61].
– И знаешь, что лучше всего? Я ощущала под ногами швы плитки. Они меня щекотали.
То, что ты переживаешь, – это чудо. Имею ли я право завидовать? Ты исследуешь внутренние измерения, к которым мне никогда не приблизиться. Ты общаешься со своим телом, как это делают новорожденные, не говоря нам ни слова. Ты отправляешься в обширное, точное, неведомое и одинокое путешествие. Мне останется только позволить себе тебя вести.
Поэтому сегодня у меня такое сердце, которое расширяется и выдерживает всего минуту.
У меня десять минут, чтобы улучшить свой рекорд.
Я слышу стук в окно. Я не поворачиваю голову, это не ко мне. Стук становится громче. Как можно не думать о спокойствии пациентов? Я поднимаю глаза к застекленному коридору. Там группа из трех человек. Впереди я узнаю Сириэль, интерна, она активно мне машет, сзади в электрокресле сидит Лиз, физиотерапевт, а между ними, опершись на ходунки, стоит пациент в синей футболке.
Я не понимаю, отчего они так бурно меня приветствуют.
Сириэль настаивает. Движением лица она указывает мне на пациента. Он сосредоточенно движется маленькими шажками. Он похож на прилежного ребенка, который еще нетвердо стоит на ногах.
Это ты.
Я не верю своим глазам. Я проверяю. Эта бритая голова, слишком большие черные шорты, футболка с рыбой.
Это ты.
Я вхожу, едва здороваюсь с Паскалем, прыжками поднимаюсь по лестнице и оказываюсь позади этой удивительной группы. Я выхожу вперед, чтобы показать тебе, что я здесь. Ты улыбаешься, не поворачивая головы, и несколько раз машешь ею, как бы говоря: да, да, да, это правда. Я никогда не видел более яркого согласия. Лиз говорит тебе выпрямиться, у тебя гордый вид. Вы проходите еще круг, чтобы я увидел. Вы запланировали эту попытку с одиннадцати утра до полудня, чтобы я стал свидетелем.
Мы движемся по коридору к твоей палате. Я готов идти так хоть несколько дней. Вспоминается коридор в Больцано, реанимация, справа окна, которые нужно разбить, в конце дверь и ее поднятый или опущенный большой палец. Но мы в клинике Грезиводана, мы слышим, видим людей, их движения и шум тех, кто собирается поесть, кто возвращается с процедуры или выходит в парк. И много света. И окна слева. На некоторых пиках, которые мы покорили вместе, как той ясной зарей в Бьоннассе, я думал, что достиг высшей степени вибрации, что ничего выше реальность уже не предложит. Это оказалось ничто по сравнению с этим ровным линолеумом.
В идеале рядом с этой силой нужно было бы состоять из нескольких «я». Первый, у самой земли, ощущает этот момент до глубины души, позволяет каждой секунде пройти сквозь себя и думает лишь о том, как эти секунды прожить. Второй смотрит только на тебя; жизнь собиралась тебя изгнать, но ты решительно вставила ногу в дверь. Он парит. Третий, оснащенный новейшим сейсмографом, изучает биения этих нескольких минут и сообщает остальным, что установлен рекорд. Другой бережно складывает это мгновение, убирает его на память в шкаф, и, когда наступят зимы, не будет ничего слаще, чем укрыться воспоминаниями об этой радости. Пятый отправляет благодарственную телеграмму пилоту вертолета, водителю фургона, врачу с глазами цвета льдов Антарктиды, удаче и всем частицам, которые действовали, желая, чтобы каждая из них получила ее одновременно. И все пятеро собираются вместе.
Медицинские работники покидают свои кабинеты, пациенты выходят из столовой, некоторые, встревоженные шумом, вылезают из своих палат. Это этаж с влажными от слез глазами. Слышны возгласы одобрения, аплодисменты, большая часть которых исходит от пациентов в инвалидных креслах. У меня есть время подумать, сколько же нужно сердечной доброты и мужества, чтобы праздновать наступление собственной мечты у кого-то другого.
Мы поворачиваем налево в твою комнату, ты осторожно садишься на кровать. Ты тяжело дышишь. Ты отдала все силы. Лиз и Сириэль говорят тебе «до завтра» и поспешно уходят, они знают, что эти секунды никогда не повторятся.
Мы остаемся одни, самое время лопнуть от радости. А я плачу. И виню себя за то, что признался тебе в своих огромных страхах.
– Ты знаешь, я знаю.
Лучше ты и не могла сказать.
Чтобы вывести нас из этого состояния, я говорю тебе, что, если так и дальше пойдет, между вчерашней водой и белыми ангелами дня, мы в конечном счете поверим в силы крещения. Я смотрю на тебя, чувства гордости и принадлежности мне чужды, а я горжусь тем, что принадлежу тебе.
– Осталось только обойти мир против шерсти.
Откуда она у тебя? Эту фразу я прошептал тебе на ухо в часы, когда ты лежала без сознания. И никогда прежде ее не произносил.
Прошло два месяца с самого черного дня в моей счастливой жизни. С точностью до минуты. И вот самый счастливый. Нужно будет спросить у Кристофа или доктора Гого, предназначены ли наши сердца для таких больших перепадов.
Увидев, как ты идешь, я подумал, что главное сделано, а остальное последует само собой. Это ошибка тех, для кого жизнь сводится к использованию тела.
Д+74
В тебе еще так много всего, что нужно восстановить, но вот, ты уже можешь передвигаться. Я жду, когда ты будешь в приподнятом настроении, и тогда скажу тебе, что ты – чудесная мобильная стройплощадка.
Ты можешь пройти несколько метров с ходунками, но остальное время ты все еще передвигаешься в кресле. В клинике, и особенно в Ла-Тронше, когда по выходным мы выходим выпить кофе. В этом районе полно больниц, многие другие на ремонте, местные могли бы к этому привыкнуть. Тем не менее почти каждый раз они делают одно и то же: устремляют свой ленивый взгляд на эту столь молодую женщину и думают: вот бедняжка. Затем у них появляется эта гримаса жалости, сочувствия, но в то же время они как
