Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Ну-ну, слышал, а ведь мальчик еще совсем. Это, видимо, у них наследственное…
– Поминки в загородном доме Сергея… я боюсь, как бы Кирилл не напился, но нельзя же запретить ему приехать? У нас с ним дружеские отношения… А вы сами-то будете, Федор Петрович? Я бы очень хотела…
– Боюсь, что нет, – говорит вице, – у меня важное заседание во второй половине дня…
Следя в бинокль, Швачкин видит, как тот пошел в сторону зала – помощник несет за ним почтительно венок с лентой, только надпись с другой стороны. А умри Цесарский лет пять назад, пришел бы и сам губернатор отметиться, а как он отошел от дел, постановили, что хватит и вице…
К вдове между тем подошла еще дамочка, держит бежевой перчаткой пук дежурных гвоздик. Ее голос кажется Швачкину знакомым, но лица он пока видеть не может: та стала к его окну спиной в черном пуховике. Заговорила она почти шепотом, так что Ивакин, стоящий в трех метрах за елкой, едва ли может что-то расслышать, но хитрый микрофон работает что надо, и Сыщику в наушнике слышно каждое слово.
– Привет, ты как? Хотя что я спрашиваю… Что от тебя хотел вице-губер?
– Ничего вроде не хотел, спрашивал про дочку.
– Ну да, не хотел… Все теперь только и думают об этих акциях, ты просто не понимаешь, что это такое. Если они возбудятся по убийству, акции зависнут в банке года на два, а там будут выяснять, кто заказчик… Тебя допрашивали? Что они больше всего хотели узнать?
– Ну так… Как часто он приезжал в город с дачи, кто к нему туда ездил – а я откуда же знаю, кто ездил? Может, любовницы. И он последние лет пять оттуда носу не показывал, на группу анонимных алкоголиков раз в неделю только приезжал, иногда два, но тут же назад, а к дочери даже не заглядывал…
– Я надеюсь, ты никому не говорила, что вы собирались с ним развестись?
– Ну не такая же я дура, – говорит Оксана, а подруга – в бинокль Сыщику виден ее капюшон – кивает: «Дура, дура…» – И потом это была его инициатива, кто-то рассказал Цесарскому про Виталия, а меня и так все устраивало…
– Ну мне-то не надо ля-ля, – говорит подруга. – Я знаю, кто ему рассказал и зачем, но ему твой Виталий был вообще по барабану, а дочку он тебе, пока живой, не оставил бы…
Звук все-таки не очень хороший, подруга говорит тихо, мешают чьи-то «бу-бу-бу», а слушать надо внимательно: Сыщик знает, что люди всегда говорят одним одно – тем более под протокол, а другим совсем другое, и это-то и есть обычно самое интересное.
– Начальник! – шепчет внизу Ивакин в микрофон. – Я околею на одном месте стоять, давай я лучше пойду туда, за вице-губером, погреюсь в фойе пока…
– Стой, Василий, и по возможности не дыши…
– Никакого завещания нет, – говорит Оксана. – Он не собирался умирать, с тех пор как бросил пить. О!.. Он бы и еще раз женился и детей бы нарожал. Но бог не фраер…
– Откуда у тебя эта присказка? – спрашивает подруга (или не подруга?) жены (или уже не жены?), и Сыщик вместе с настороженным полуоборотом ее головы вспомнил, чей это голос: адвоката Насти Щегловой – пять лет назад она защищала одного его фигуранта, и хорошо защищала, хотя вытащил его только Цесарский благодаря своим связям, да и не без денег, наверное. Но учтем – это та еще волчица…
– Сережа часто повторял про «не фраера». Мы будем судиться с банком?
– Да с банком-то еще ладно, – говорит адвокатесса. – Ты видела, когда шла от ворот, человека, сидящего на корточках?
– Да, это какой-то старый знакомый Сергея, я видела их общую фотографию, когда мы еще вместе жили, а у него рожа такая – раз увидишь и век не забудешь.
– Правильно, бойся. Если он с тобой заговорит, не вздумай ничего отвечать, особенно про завещание. Если бы вы успели развестись, тебе мало что досталось бы: все, что он купил, было еще до брака, а наличные, которые и мне случалось ему передавать, вообще нигде не отражались. Это понятно?
– Да…
– Кстати, вечером накануне той ночи я видела твоего мужа в филармонии, – говорит Щеглова. – Он, конечно, тебя с собой не звал?
– В филармонии? – изумилась Оксана. – Он уже лет десять не брал в руки гитару, я его просила спеть, когда он ко мне женихался, а он: нет, песен не будет, зато все остальное будет, не пожалеешь…
– В филармонии не поют шансон, там в крайнем случае арии из опер, но Цесарский, сколько я помню, опер не исполнял.
– Он интересовался классической музыкой?
– Он окончил музыкальное училище по классу виолончели, пытался даже поступить в консерваторию в Москве, но пролетел, – говорит Щеглова. – Неужели он тебе за пять лет и об этом ни разу не рассказывал?
«А в досье об этом ни слова, – соображает Швачкин. – Даже с поправкой на нынешнюю некомпетентность, если бы Цесарский хоть иногда ходил в филармонию, они бы не могли этого пропустить. А Щеглова откуда знает?»
«До пятидесяти не дожил, какая глупая смерть!..» – врываются сбоку чьи-то голоса. «Но зато, говорят, замерзать не больно». – «Когда пьяный, ага…» – «Разве он был пьян? Он же давно уже завязал…» – «Вот и развязал, всегда так бывает…»
– Да, классику он, наверное, возненавидел, это плохо совместимо, – вылавливает из этого потока Шура свист Щегловой, – а в филармонию пришел на концерт Марины Черкасовой, она у нас в городе на гастролях была. Ты и про нее тоже ничего не знаешь?
– Нет, это какая-то школьная любовь? – проницательно говорит Оксана. – Да если бы я стала ему про свои школьные похождения рассказывать, да еще на секции…
– Вон она, – вдруг говорит Щеглова совсем уж шепотом. – Тоже зачем-то пришла, хотя, по моим сведениям, должна была уже улететь…
Шура Сыщик повел биноклем в ту сторону и на миг застыл. Давно не видел он и не ожидал здесь увидеть такого лица. С толстой, нелепой теткой под руку, та с палкой, и идут они поэтому медленно. В ярко-желтом, некстати, плаще. Обе одиноки в окружающей их толпе, прущей к залу так целеустремленно, будто за продуктами в гастроном, но эта еще более одинока, словно шагнула сюда с какой-то старинной картины, где – там и тогда – все было вообще совсем не так. Где-то он видел это лицо…
– Что ей тут надо? – подозрительно спрашивает мастер спорта по фигурному катанию.
– Поди сама спроси.
– Ты спроси, ты же с ней знакома.
– Не то что
