Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Здравствуй, Настя, спасибо, – отвечает старуха скрипучим голосом, по которому сразу угадывается училка, – я буду иметь в виду в следующий раз. Мне действительно трудно теперь выходить, но Марина была так любезна, что сама ко мне приехала, мы пили чай, и она сыграла для меня одной – то-то соседи, наверное, были счастливы…
– Я на вашем концерте встретила покойного, – говорит Щеглова, – хотя он последнее время совсем не появлялся в городе. Он же с вами учился? Я помню и ваш выпускной концерт, но, не в обиду вам будет сказано, Любовь Ароновна…
Швачкин наверху весь слух и зрение – жалеет теперь, что не прихватил и посильнее бинокль, сейчас он видит в перламутровый их четверых в профиль лицом друг к другу, и у училки красный нос, а выражение такое, словно ей вместо мандарина подсунули лимон.
– Ну да, на виолончели он по-настоящему так и не научился, но, девочки, о покойном нельзя плохо, и вообще он был добрый человек…
– О да! – говорит Щеглова, но с подтекстом, более или менее понятным, может, только жене покойного. – Я, к сожалению, с музыкой рассталась, ушла, так сказать, на другую стезю. Я адвокат, кстати, вот вам, Марина, моя карточка, мало ли что… А вы из-за похорон отложили отлет? Вы были до сих пор с ним близкие друзья? Вот уж не подумала бы…
«Ловко она ее выводит на откровенность, волчица, – отмечает про себя Сыщик. – Что-то та ей ответит?»
– Нет, в последнее время мы не были друзьями, – отвечает Марина сухо. – На концерт он зачем-то приходил, мы раскланялись. Извините, мы пойдем, может, получится там где-нибудь посадить Любовь Ароновну, ей тяжело стоять.
– Подумаешь! – говорит блондинка, едва они отошли.
– Ага, – поддакнула Щеглова. – А знаешь, какая у Любовь Аронны в школе была кличка? Фа-Мажор!.. Придумала тоже – они на выпускном пытались сыграть из тройного концерта Бетховена… А, да, тебе это ничего не говорит. Короче, там Цесарский вообще в ноты не попадал, а в Марину он был влюблен до безумия, поэтому он и в филармонию приехал, конечно… Марина и скрипач поступили потом в консерваторию, а Цесарский, конечно, провалился, в Москве начал пить, виолончель загнал, она была казенная, это статья сто сорок четыре тогдашнего УК РСФСР – до трех лет, из которых он отсидел два с половиной…
Сыщик мотал на ус, память у него на такие вещи была еще отменная, про судимость в досье, конечно, информация была, да он это и сам знал, включая подробности отсидки, а про школьную любовь деталь была любопытная, надо будет внимательно в той тетрадке посмотреть. Школьная любовь, случается, дремлет где-то там под сердцем целые годы, а потом в какой-то момент вдруг – раз! И выстрелит…
– Собака, – говорит Ивакин в наушниках. – Та самая, бля буду…
Шура повел биноклем в сторону и тоже видит пегую собаку, которая сейчас подбежала к Любови Ароновне и помахала, как будто ей лично, хвостом. Похожа на ту, которая все время вертелась у дома Цесарского в Болотине, когда они его незаконно вскрыли вчера, но они же, дворняги, все на одно лицо.
– Да ладно, – говорит он Ивакину в микрофон. – Просто похожа, они все одинаковые. Что же, она билет купила и на электричке приехала?
– Да та, та! – убежденно говорит Ивакин. – Она меня тоже узнала, но, зараза, сделала вид, что нет. Они хитрые знаешь какие!..
– Капитан Ивакин! – заорал тут кто-то в наушнике так, что Швачкин вздрагивает. – А вы не родственник ли покойному? Нет? Значит, все-таки убийство… Что вы тут делаете?
– Сухари сушу! – шипит в ответ Ивакин, но ни его, ни собеседника не видно за елкой.
Капитан быстро пошел прочь, но не в сторону ступеней, куда его отправил бы Швачкин, а вдоль этих как бы мертворожденных елок.
– Кто это был? – спрашивает Шура в микрофон. – Эй, Вася, это кто тебя там засек?..
Но Ивакин, видно, отцепил и спрятал наушник, и это было, пожалуй, правильное решение: если бы его увидела адвокатесса, уж она-то заметила бы. Однако связь с ним стала теперь односторонней: команд сверху Ивакин не слышит, а звук в микрофон идет, но фразы, долетающие в наушники, вырванные из контекста, звучат бессмысленно, хотя иной раз и многозначительно.
– А Тормахов-то где-то в Москве, что ли?
– Да ты что, Паша, Тормахов в позапрошлом году еще помер от рака…
– Что ты говоришь! А ведь не пил, не курил и в школе учился лучше всех. А вот и Серж – денег, говорят, кучу накопил, да не пригодятся они ему…
– Ну Цесарский-то тоже нормально учился, пока пить не начал…
– Так мы все вместе вроде начинали, а видишь, не всем это полезно. А Серж еще часто уроки прогуливал. Помнишь: «Children, who is absent today?..»[46]
– Ха-ха-ха… Ребята, а не грешно смеяться на похоронах?
– Да нет, он же был веселый человек. Ха-ха-ха.
Тоже любопытно, но интересней сейчас, конечно, урка Брынцев, вон он по зэковской привычке сидит на корточках в отдалении от остальных. В последний раз пят лет назад Швачкин его сажал за драку с тяжкими телесными на десять лет с учетом рецидива, но там было еще много чего недоказанного… Значит, он вышел по УДО, уж не стараниями ли Цесарского? Он же с ним в ИК-8 сидел по молодости, в семьдесят… Ну да, он вышел в семьдесят восьмом, а этот на пару месяцев раньше… Так, мудило Ивакин тоже его увидел и как раз к нему направляется. Что он делает, идиот, что он делает?
– Ивакин, отставить, Ивакин!..
Э, забыл про наушник, а его еще рекомендовали как «исполнительного и сметливого». Если они все там теперь такие сметливые, о чем вообще говорить?
Шура спрятал бинокль и наушники в сумку, застегнул пальто и пошел к лифту, нажал кнопку, которая загорелась красным. Все равно пора спускаться, самое интересное теперь внизу.
Принц
«Вот сука-блядь, – размышляет Костя Брынцев по кличке Принц в доступных ему терминах, и мы не осудим его за это, потому что у него этих судимостей и так четыре. – Слетелись, сука-блядь, как коршуны
