Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– О чем ты думаешь, Йоргакис? – спросила, посмеиваясь, тетя.

– О том, что ты сама сказала: затмевает солнце, где только появится!

Все засмеялись от сердца и нашли слова мои удачными.

– Поглядите на него! – сказала Калица. – Хорошо видит! И говорит, как мужчина!

– Он совсем уже не маленький! – сказала тетя. – Будет работать с вами – таскать маслины… Только помогайте ему, когда будет грузить.

«Неужели? Я отправлюсь вместе с ними в масличную рощу? Буду таскать плоды, как другие парни?». Мне об этом ничего не сказали!

– Ангелики, дочка, – сказала тетя. – Довольно сидеть, задумавшись! Очень хочется услышать твой голос. Споешь нам, как в прошлом году?

– Ах, матушка, песни мои река унесла.

– Нет, грех отказываться!.. Спой нам хотя бы ту песню, где говорится про Солнце и девушку. Я обещала спеть ее Йоргакису, да не помню слов.

Без какой-либо заминки Ангелики, широко раскрыв глаза, спела песню идущим глубоко из груди голосом:

В округе ближней, за углом, на улице соседней

Красотка русая жила, ткала она и пела.

От звука голоса ее и от ее напева

В смущенье Солнышко пришло и медлит закатиться…

А Солнца мать, узнав про то, ее так проклинала:

«Коль незамужня ты, вовек не быть тебе счастливой,

А коль замужня с юности – не жить до лет преклонных,

Ведь Солнце держишь ты мое, к закату не пускаешь:

Оно заслушалось тебя, внимая звукам стана».

Она спела песню так, словно рассказала о себе самой, словно нашла в словах песни соответствие своей злополучной судьбе. И другие, должно быть, восприняли песню так же, потому что продолжали хранить молчание и только смотрели сострадательно ей в глаза.

«Ах, свершилось над ней проклятие матери Солнца», – мысленно сказал я себе, думая о судьбе тех, кто отличается от других.

– Вот видишь, Йоргакис, бывает, что и Солнце иногда сбивается с пути? – сказала тетя.

– Что это ты утешаешь его, кира-Русаки? – спросила лукаво Калица. – Расскажи нам про его заблуждения… Нет уж, расскажи нам!

– А ничего особенного и не было. Оделось однажды Солнце по-крестьянски, и приключилось с ним то же, что с попом, которого одели по-арванитски.

– Теперь уж ты, матушка, расскажи нам сказку, – воскликнула Ангелики.

Все они показывали своим видом, что сказка эта им известна, и ожидали услышать ее снова с улыбками на устах.

– Жил-был однажды поп, – начала тетя, – имевший обыкновение ложиться вздремнуть в полдень в тени орехового дерева. Случилось, что проходили там какие-то арваниты. Как увидели они спящего попа, один из них и говорит: «А не одеть ли нам его, ребята, по-арванитски? Посмотрим, что он будет делать, когда проснется!». Сказано – сделано! Сняли они с попа рясу и одели в свое платье – зипун, фустанелла, влашские носки, царухи[29]. Надели на него пояс с пистолетом, а на голову – заломленную феску… Проснулся поп и нащупал рукой пистолет. Посмотрел он ниже – фустанелла, царухи! «Что ж это такое? Неужели я не отец Манолис? Может быть, я – один из тех сорока арванитов, которых повстречал утром у источника? Должно быть, таков я и есть! Сон меня одолел, а мой отряд взял и оставил меня в чужой деревне… Да вот и они! Стоят здесь и меня дожидаются… Только пересчитаю-ка я их, и если окажется их тридцать девять, значит: я – один из них». Пересчитал он их быстренько: тридцать девять! Ни одного лишнего! Встал тогда поп и пошел с ними…

Девушка засмеялись. Засмеялся и я вместе с ними. Тем не менее, на тетю я смотрел с укоризной: знала ведь она, что я нарядился в одежду Левтериса, но мне про то не сказала! Хитрая она была пташка, все знала!

– А теперь твой черед, Гарифаллья! – сказала тетя.

Гарифаллья была изящная и тоненькая, как цыганка. Лицо чернявое, глаза голубые, губы темно-лазоревые, словно железом выжженные. Единственная из трех девушек, носившая серьги.

Она тоже рассказала сказку про осла, которого хотели съесть вол и лиса, когда все вместе плыли они по морю. «Нужно судить тебя, куманек, – сказали они ослу. – Ты ведь съел лист салата без масла и уксуса. И как мы только не утонули во время этого плавания?». Прежде, чем позволить им съесть себя, как того требовало правосудие, осел сказал: «Хочу оставить вам в наследство клад. Только, чтобы найти тайник, вам нужно хорошенько изучить дорогу, которая отмечена у меня на подкове». Нагнулись звери, чтобы рассмотреть подкову, а осел лягнул их так, что упали они в море…

На сердце у нас полегчало, как услышали мы, какую шутку сыграл невинный со своими судьями. Даже у Ангелики исчезла с лица печаль.

– Ну, что скажете, дочки? Не довольно ли на сегодня? – спросила тетя. – Нарассказывали сказок на целых сорок дней!.. С завтрашнего дня – за работу!.. Приду к вам под маслины вместе с Йоргакисом. Уложите плод в мешки, а дальше уже его забота.

– Он что, действительно, будет таскать их? – спросила Ангелики.

– Конечно. С вами будет. С завтрашнего дня оденется по-крестьянски. Про то уж было сказано. Приключилось с ним то же, что и с попом.

26.

Мы уже собрались отправиться к маслинам, когда в дом к нам вошел Антонис, землепашец. Тетя отправила его спозаранку пахать поле, на котором предстояло произвести посев. Это был первый раз, когда она наняла его вместе с его волами, поскольку старик Фотис с тех пор, как сына его забрали на фронт, не поспевал вспахать даже собственную землю. Увидав, что Антонис вернулся преждевременно, тетя перепугалась, как бы не случилось чего со скотиной.

Нет, со скотиной ничего не случилось. Только вот, когда пахарь принялся разворачивать какую-то груду камней, он обнаружил человеческий скелет, разложившийся от времени. Тетя знала об этих камнях, которых никогда не трогала, потому что они находились с краю, там, где никогда не проходил плуг.

– Должно быть, это – анафематарий! – испуганно сказал пахарь.

Анафематарий – это груда камней, набросанных на месте убийства, чтобы скрыть его и заклясть. Такие нагромождения можно встретить всюду на острове.

– Да хранит тебя Бог от несчастья! – сказала тетя. – С чего это тебе вздумалось, злополучный, пахать там, с самого краю? Столько лет пашем, а камни брали только, чтобы сложить иногда в кучу.

Тетя