Солнце смерти - Пантелис Превелакис
В ушах у меня гудело. Снова возвращался страх, что меня могут убить… Вдали, на расстоянии многих дней и ночей пути, незнакомый мне парень поклялся прикончить меня. Я почти забыл о его угрозе, потому что она шла издали, но довольно было появиться скелету, чтобы напомнить о моей обреченности. Тетя была обеспокоена не меньше. Находка пахаря была для нее дурным предзнаменованием.
Когда мы остановились у костей, самообладание сразу же снова вернулось к тете. Она поспешно осмотрела череп и ребра, словно пыталась обнаружить след от пули или ножа, а затем стала загребать землю мотыгой, чтобы скрыть скелет. Антонису тетя велела сложить камни так, как прежде, и послала к отцу Яннису сказать, чтобы тот пришел, когда сможет, прочитать молитву.
Однако гвоздь остался у нас в сердце. «Кто этот убитый? Сколько лет пребывает он в земле?». Никто никогда об этом не узнает! А груда камней будет возвышаться у нас на поле напоминанием о моей доле. Где-то уже была отлита предназначенная мне пуля. Свинец искал меня, не удовлетворяясь другим телом.
– Не огорчайся, тетя! Война косит людей. Кто знает, не сожрали ли уже Михалиса стервятники?
Я сказал так, чтобы себе же придать мужества, только тете это не понравилось.
– Боишься, бедняга? – ответила она. – Не огорчайся! Мы ведь про то уже говорили: тебя – камнем, а ты – хлебом. Иначе Бог от тебя отвернется.
– Я и не боюсь. Об их угрозах я и вовсе не думаю…
– Знаю… Знаю… Только бояться – не стыдно. Жизнь – только одна… Поживем – увидим: пути Господни неисповедимы. В сердце моем вижу я для тебя долгую жизнь, а для меня – прекрасную смерть.
– Ты, тетя, утешать умеешь. Только скажу тебе сущую правду: не боюсь я!
Я не лгал. Едва повернувшись спиной к груде камней, я тут же забыл про нее. Красота утра очаровала меня. Безмятежность пустынных мест вошла в мою душу. Земля, по которой мы шли под покрытыми плодами масличными деревьями, была мягкая, каменные заграждения сверкали после дождя, то тут, то там виделись цикламены и небольшие лилии. Оглядевшись раз или два вокруг, я увидел селение, из множества дымоходов которого поднимался дым: я знал, что хозяйки стряпают у домашнего очага, и чувствовал носом запах их стряпни. В дороге мы то и дело жевали плоды земляничного дерева, а в мешке у нас были хлеб и еда, которую мы несли, чтобы разделить ее с тремя прекрасными девушками… Разве могла Смерть сыскать хоть малейшее отверстие в обволакивавшей меня непроницаемой оболочке?
Мы прошли еще несколько шагов. Тетя сорвала смокву с чужой смоковницы, однако плод оказался невкусным из-за дождя, и тетя не стала есть его, а оставила разломанным на камне для птиц. Дальше она остановилась у сада полюбоваться цветущими деревьями мушмулы, а также гранатовыми и айвовыми деревьями, на которых уже висели плоды. Сад был окружен пышно разросшимися миртовыми деревьями, разукрашенными плодами. В воздухе стояло благоухание. Я повернулся к тете, желая что-то сказать, но увидел, что глаза у нее заплаканы. Щеки ее блестели от слез и все же – невероятно! – улыбались, округлившись, словно набухшие гранаты. Ее тоже захватило дыхание жизни: это было видно по ее плачу-смеху, по беззаботности, с которой она шла широким шагом по дороге.
Мы прошли мимо укутанной утренней мглой водяной мельницы с наполненным водой лотком. Мельник бросил зерно в воронку и оставил мельницу работать. Сам он взобрался на увитое лозами дерево, собирал там крупные, как спеленатый младенец, гроздья и складывал в небольшие мешки, чтобы их не поклевали птицы. Внизу шумело колесо, а все вокруг пылало алым цветом земляничных деревьев и шиповника. Казалось, будто человек повис над парами и огнями, словно какой-то оборотень. Тем не менее, мельник узнал нас и крикнул, чтобы мы остановились передохнуть и полакомиться гроздьями с его виноградника.
– Спасибо, Панагос! Мы идем к маслинам: начали уже сбор, – ответила тетя.
– Хорошего вам урожая! – ответил тот, становясь на более высокую ветку.
Когда мы пришли, девушки собирали упавшие плоды. Хотя в тот день они были в рабочей одежде, тем не менее все три показались мне еще красивее. Три или четыре наполненных мешка уже стояли поодаль, у ствола дерева, к которому был привязан Чертополох, и дожидались носильщика.
После приветствий и изъявлений радости девушки подняли меня на развилину дерева, откуда я стал сбивать шестом спелые плоды. На мое крестьянское платье они не обратили внимания: для них такая одежда не была чем-то необычным. Девушки расстелили под деревом рогожу и оставили меня трудиться одного. Тем не менее, я заметил, как они тайком разговаривают о чем-то с тетей. «Должно быть, рассказывает им про скелет, – подумал я. – Теперь и им известно, что я обречен».
Тетя подошла к дереву и принялась давать мне наставления:
– Ударяй так, чтобы дереву не было больно, сынок! И не лишай его всех плодов! Оставь немного, чтобы оно не печалилось… А когда доберешься до орла (так называлась пышно разросшаяся ветка на верхушке дерева), срежь его вместе с плодами: повесим его на иконах.
Сделав так, как она меня учила, я оборвал до конца первое дерево. Девушки подошли к нему собрать в мешки сбитые плоды. Я спрыгнул на землю и немного задержался подле них, чтобы перекинуться парой слов. И им хотелось того же!
– Скажи нам, Йоргакис, кто из нас троих – самая красивая! – сказала вдруг Калица.
На минуту я замешкался, будто раздумывая.
– А я-то думала, что ты обратил на меня особое внимание еще со вчерашнего вечера! – с упреком сказала Ангелики.
Я повернулся к ней и посмотрел на нее взглядом, исполненным благодарности: она избавила меня от моей робости. И я сказал то, о чем мне хотелось кричать с вершины дерева:
– Ты и сама знаешь, что ты – самая красивая! Все это знают!
– Нет! Нет! Многие считают, что самая красивая – это я! – возразила Гарифаллья.
Я посмотрел краем взгляда, где находится тетя, чтобы знать, слышит ли она нас.
– Все вы красивы, красавицы писаные, но Ангелики – сущий ангел небесный!
– Приду к тебе однажды ночью и заберу
