Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Как же не нашел… – говорит Сыщик и лезет рукой в сумку, но глаза от Брынцева не отводит. – Вот это…
Он до половины вытянул из сумки, но чтобы показать ее только Принцу, выцветшую зеленоватую ученическую тетрадку.
– Ты ж ее тоже видел? Вижу по глазам. А почему не взял? Не представляет финансовой ценности? А может, какую-то историческую ценность представляет?
– Как приятно разговаривать с умным человеком, – говорит Принц, что-то в то же время прикидывая в уме. – Пусть даже и с бывшим ментом. Открыли уже, почитали?
– Начал читать, пока ничего не понял, – говорит Шура. – Какой-то, что ли, рассказ. «Зал ожидания». К чему она там, на столе, между ними лежала?
– Не знаю, мне в ихний разговор лезть было не по чину, я в окно только их видел. А тетрадку эту самую я у него видел еще давным-давно, на зоне. Он, наверное, неделю по вечерам в ней писал, а потом одной женщине отправил.
– Ты же знаешь, как ее звали, – говорит Сыщик. – Давай уж выкладывай, разговор у нас начистоту. Я тебе тоже, чем смогу, посодействую. Карточки-то выбросил?
– Обижаете… Ну, кому отправил, тому отправил, эта тайна пусть уйдет с ним в могилу…
Сыщик видит, что Принц что-то недоговаривает. Вряд ли ради какой-то корысти, но это, в самом деле, не его тайна, так что бесполезно сейчас на него давить. В это время лицо его, иссушенное и привыкшее не выдавать эмоций, меняется: что-то он увидел такое, что даже его, видавшего виды, удивило или даже напугало.
– Резко только не оборачивайтесь, – цедит Принц. – Вон он, тот самый малый, в той же клетчатой куртке еще из совка, тоже пришел. И собака его при нем…
– Ясно, сейчас посмотрю, – говорит Шура, пока не оборачиваясь. – А тебя он знает?
– Да, мы с ним было там пересеклись, но он вряд ли ко мне подойдет.
– Ты сам-то до конца будешь?
– Пока не закопаем и не помянем, буду. Он был мне друг…
Когда Сыщик не спеша поворачивается, на том месте, куда глядел Брынцев, какая-то тетка, а парень уже прошел дальше. Он видит пока только его спину в клетчатой – такую году в семьдесят пятом поиметь было за счастье, а сейчас и не найдешь – куртке. А собака бежит чуть сзади и сбоку, усиленно делает вид, что она тут сама по себе.
Анонимные
– Как же так-то? – говорит немолодая женщина с мятым лицом, но аккуратно, хотя и бедно одетая, и утирает платком слезу. – Ведь пять лет не пил, приличный уже срок!
– Никто из нас от этого не застрахован, – назидательно говорит самый молодой из этой группы, плотней застегивая бордовую куртку. – Мы все больны неизлечимой, прогрессирующей и смертельной болезнью.
– Ты, Паша, если уж шпаришь прямо по книжке, то и говори только о себе, кто тебе тут «мы»? – говорит вторая женщина, помоложе.
– А что Елена, она о Сереге разве плачет? – огрызается названный Пашей. – Она о себе плачет, себя жалеет, что ей выпить на поминках будет нельзя. А клеился-то он не к ней…
Елена спрятала платок, а которая моложе повернулась к четвертому из их группы, чье мнение здесь, видимо, весит больше остальных, с лицом морщинистым, хранящим следы каких-то былых бурь, но и странно безмятежным:
– Михалыч, где твой колокольчик? Он нарушает традиции…
– А мы не на группе, Алла, – дерзит бордовый. – Кстати, он же в последний раз на группе был?
– Был, – говорит Михалыч задумчиво. – Это когда же, выходит? Получается – шестого, за два дня до этого, он же в ночь на девятое замерз.
– Ничего же не предвещало? – с тревогой спрашивает у него слезливая Елена. – Он же даже приподнятый какой-то был? Ох ты господи, светлый был человек…
– Человек был сложный, – уточняет Алла. – Царствие ему небесное все равно.
– А ты откуда знаешь? – опять встревает Паша. – Ты же к нему тогда не поехала?
– Твое какое дело? Вообще-то он был женат.
– По третьему разу на молодой, – не унимается Паша, которому, видно, обязательно надо со всеми спорить. – Но он с ней разводиться собирался из-за ее любовников, он об этом и на группе не раз говорил, да весь город про это знает.
– Но он же смеясь об этом говорил! Неужели она его все-таки довела? – спрашивает Елена и поворачивается к Михалычу, как будто тот обязан знать ответы на все вопросы.
– Нет, я думаю, не из-за нее, – отвечает тот с неохотой, но потому, что им всем это зачем-то важно и не ответить он считает себя не вправе.
– Ты же что-то знаешь? – поворачивается к нему Алла. Подвижное лицо ее хранит черты былой красоты, которую, впрочем, зрелый мужчина способен еще оценить. – Он тебе что-то говорил об этом по дороге? Он же тебя до дома всегда подвозил? В прошлый раз тогда вы меня высадили возле театра, а тебя он дальше повез…
– Да он советовался насчет девятого шага, – опять как бы с неохотой отвечает Михалыч. – Девятый шаг вообще штука опасная, хотя я уж никак не думал, что он может сорваться. Он как раз еще восьмого собирался быть в городе. Но это личное, а сплетничать я не хочу.
– При чем тут сплетничать, если его убили?
– Да никто его не убивал, – говорит Михалыч. – Он сам себя убил, еще когда первую рюмку налил.
– Он собирался тут встретиться кое с кем, – говорит Алла. – И после этого обещал мне позвонить, рассказать, но не позвонил. И я не почувствовала, к сожалению. А могла бы… может, все тогда вышло бы по-другому…
На лице ее горечь, но она не плачет: видно, слезы у нее кончились еще не вчера.
– А девятый-то шаг это у нас про что, я забыл? – спрашивает беспокойный Паша.
Никто, кроме них, не слышит этот странный разговор, и сейчас никто не ответил бордовому, потому что к их группе подошел субъект с непокрытой, несмотря на мокрый снег, головой, в клетчатой куртке, которому на вид можно дать и сорок, и двадцать лет, – бывают такие несколько блаженные лица у блондинов. Остановился чуть поодаль, явно стесняясь, но с желанием что-то у них спросить.
– Э… – говорит он, когда они разом смолкли. – Можно спросить? Это кого хоронят?
– Ну ты даешь! – говорит Паша. – Пришел хоронить, а сам не знаешь кого?
– Нет, я знаю, кого пришел хоронить, – отвечает этот странный человек. – Цесарского Сергея. Но тут столько народу – это же не может быть все к
