Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
– Я? Абсантов…
– Аб… Абса… Ах!.. – Если бы она так сыграла на сцене, тут были бы овации, только это все по правде.
Шура забыл припрыгивать, и, если бы за ним кто-нибудь сейчас наблюдал, вид в наушниках он должен был производить странный.
Вместе с ее голосом он вспомнил и лицо – в окулярах бинокля, но и еще где-то, притом сегодня даже. Так это же в городе на афише!.. Марина Черкасова, концерт был восьмого марта, Цесарский был зачем-то на концерте в филармонии, его там видела адвокат Щеглова, и в ту же ночь он напился, хотя до этого пять лет в рот не брал…
И никогда не слыханная, но уже откуда-то известная Сыщику фамилия: Абсантов. Но он ничего больше не успевает вспомнить и услышать, потому что в это время все приходит в движение: оставшегося неведомым покойника вынесли и вот уж сейчас повезут, а мы все заходим, – и Шура прячет наушники в сумку.
– Пошли, – говорит и Елена в той группе, от которой Швачкин только что отошел. – Михалыч, дай мне тоже хоть пару гвоздик, я не успела купить…
Пожилой, прекрасно понимая, что не «не успела», а причина в другом, поделился со всеми цветами, а Паша спрашивает у него тихонько, чтобы другие не слышали:
– Так про что у нас девятый шаг? Правда память от холода отшибло…
– Вечно ты влезаешь как самый умный, а шаги не помнишь, – отвечает из-за спины Михалыча Елена громко, чтобы скрыть свое смущение: ведь и Паша догадался, что ей просто не на что цветы купить. – «Возмещали причиненный этим людям ущерб…»
– «Где только возможно! – обрадованно вспоминает Паша. – Кроме тех случаев, когда это могло повредить им или кому-либо другому…»
Щеглова, Сыщик
Народу в средних размеров зал набилось столько, что к гробу, чтобы положить цветы, сразу и не подойдешь. Никакая иерархия, обязательная для всех пока живущих, тут не соблюдается, хорошо и дурно одетые перемешались, подталкивая друг друга в спины, и сначала непонятно, кто тут главный, не считая покойника. У них получилось там, в морге, как-то его разогнуть, одеть в черный костюм, каких Цесарский сроду не носил, но лицо осталось сморщенным, будто от холода, и хранит озабоченное выражение, словно он собирается не отправиться в элегантном полированном гробу прямо в ад или в рай, а хочет еще до того заключить с кем-то из пришедших (вот только с кем?) какую-то сделку.
Но, как ни старались они его подмазать и припудрить, – замечает, подобравшись ближе, Швачкин, – под розовым слоем видно то, что криминалисты называют «прижизненными повреждениями» и что полностью совпадает с протоколом осмотра трупа, копия которого лежит у него в сумке: вспухшее посиневшее левое ухо и черные «очки» по бокам от носа. Мог ли он так удариться, когда катился с обледенелой лестницы? Пьяный, конечно, мог и так, там еще масса ссадин на теле, которых не видно под костюмом, но все же вот такие два фингала бывают от точного удара в переносицу.
Наконец незаметными усилиями служащей, одетой в мужской пиджак и галстук и при этом безликой, как сама смерть, все пришло в относительный порядок: кому надлежало стоять ближе, оказались ближе, как бы взяв тело Цесарского между двух скобок; внутри почтительной скобки образовалось многоточие из четырех дам на стульях; не сумевшие найти для церемонии подходящих костюмов подперли своими куртками стены, а между этими фракциями теперь можно даже циркулировать остальным.
Свет падает электрический от плафонов под потолком и менее яркий, серый из расположенных там же, почти под потолком, окон. Со стороны изголовья покойного на стене нарисована лестница, пустая и белая, меж белых же облаков теряющаяся своим концом в голубом небе-ничто. Никто ведь не видел смерть – нет такого опыта, и никто нам о нем не расскажет, – почему бы и не лестница? Только вверх или вниз?..
Пол мраморный, как в ванной, только черный, и каблуки Щегловой неприлично по нему цокают, так что она поспешила встать за рядом стульев по соседству с пианисткой, что обеих, в общем, устраивает. Марина держится за спинку стула, на котором едва поместила свой зад Фа-Мажор, и иногда перекладывает руки ей на плечи; за той по хронологии сидят три жены покойного: первая – должна быть ровесница Цесарского, но выглядит старше, ее мало кто помнит – тихо плачет, без претензий; вторая, с которой они и прожили-то всего год, так и чувствует себя тут чужой и сидит с сухими глазами; Оксана пытается выжать слезу, но у нее выходит лишь гримасничать, и Щеглова отечески похлопывает ее по норковой спине, дав на всякий случай понять, что она тоже здесь, рядом.
Швачкину приходится то и дело отвечать кивком или рукопожатием многим, кто с ним здоровается, это плохо вписывается в его намеренья быть малозаметным, и он ловит на себе настороженные взгляды: а этот что тут делает? Цветов он не догадался прихватить, и все его легенды годятся разве для тех, кто не знаком с биографией покойного. Знающим же ясно, что Швачкин тут на кого-то работает, и они, конечно, уже это вычисляют, притом что – вот забавно – он и сам этого как следует не понимает.
Встав во втором ряду ближней от дверей скобки, чтобы иметь возможность следить на всякий случай за выходом, Сыщик вертит головой, производя рекогносцировку: справа от него, у стены, клетчатый, к нему пытается подобраться Принц, но тот, видно, отчего-то его опасается и отстранился вглубь, а урка хочет сохранить возможность бегства, это у него на автомате, но снаружи Ивакин, тот его придержит в случае чего. Шура переводит взгляд на скобку напротив: вице-губер ближе всех к изголовью по должности, на стульях жены и старая училка, за ней Марина – загадочное и печальное лицо, – а рядом адвокат Щеглова, которая, перехватив его взгляд, делает знаки глазами на первый ряд противоположной от нее скобки и правее.
Швачкину приходится просунуть голову между двух стоящих перед ним бизнесменов, чтобы разглядеть, кто там у них справа. Да, сигнал своевременный: вот этой уж никак не должно было здесь оказаться. Одета вся в черное, тут многие, особенно в первых рядах, в черном, но она как-то особенно, и если у черного можно вообразить оттенки, то она в черном-пречерном, волосы черные, лицо бледное, но тоже с какой-то чернотой.
Дело тоже пятилетней, наверное, давности… точно, девяносто четвертый, не раскрыто, висяк. Допрашивал он по нему и Брынцева, но, кроме слухов, добросовестно собранных операми по СИЗО, ничего против того не
