Плавучие гнезда - Полина Максимова

Я все убеждала себя в том, что мамин план не так уж и плох, и мне становилось проще ее отпустить, уехать обратно в Мурманск без матери.

– Отвезешь нас в Оленегорск на станцию? – спросила я у Володи, который терпеливо ждал все это время.

– Конечно.

– Спасибо. Тогда дай нам, пожалуйста, полчаса попрощаться тут со всем, и поедем.

Я посмотрела на Льва – он слушал наш разговор. Его лицо стало серым, в тусклом свете морщины были будто четче прорисованы и западали гораздо глубже, чем я помнила. Он был младше меня, и мне стало не по себе оттого, что он так сильно устал за последние месяцы нашей с ним совместной жизни. Его кудри не стояли объемной непослушной шапкой, как раньше, а плотно прилегали к голове, да и самих волос будто стало меньше.

– Через полчаса заедет Володя и отвезет нас на станцию.

Он кивнул, встал из-за стола и задвинул за собой стул. Ножки скрипнули. Мы стояли и смотрели друг на друга, прислушиваясь к шуму дождя. Крупные капли стучали по стеклу, ударялись о крышу, струи воды стекали в бочку. Где-то вдалеке лаяла собака. Я прощалась с домом своего детства навсегда.

А теперь я лежала в темноте чужой спальни, в пустой постели, смотрела на голые стены с содранными обоями и не могла понять, что я здесь делаю, что происходит вокруг и со мной. У меня больше не было дома и не было больше родителей, не было Володи, один только муж, который больше меня не любит. Да я и сама не знала, люблю ли я его и любила ли когда-нибудь. Ну хоть когда-нибудь?

Наверное, я любила его в момент, когда он сказал, что нам надо отправиться за мамой в Ловозеро. Но любила ли я его, когда мы ехали в машине, и Володя сидел в полуметре от меня и называл меня «мелкой»? Мне кажется, нет.

А в Архангельске я почти всегда его ненавидела, как и все, что здесь с нами происходило. Я чувствовала себя третьей лишней в собственном браке.

Между Анной и Львом это началось почти сразу. В день, когда они похоронили ту несчастную птицу. Вернулись взбудораженные, сидели за ужином как на иголках, избегали друг друга настолько нарочито, что это бросалось в глаза.

Затем мы все напились, и они пошли гулять вдвоем. Лев тогда вернулся в нашу с ним постель, но лег так далеко от меня, что я совсем не чувствовала, как диван просел под тяжестью его тела. Не чувствовала его тепла и не слышала его дыхания.

Лев слишком пылкий, легко увлекается. В меня он влюбился чуть ли не за пару часов нашего общения в баре. Насколько я знаю, примерно то же самое было у него и с Верой, и с Настей. Любовь с первого взгляда – все это он называет любовью, бросается этим словом, будто оно не весит ничего, будто оно легче перышка. Но для меня оно неподъемное. Вообще-то я никогда не говорила, что люблю его.

И вот теперь Анна. А может быть, он и в самом деле всех нас любил? Может быть, у него это получается очень хорошо – любить?

У меня вот совсем не выходит.

Я сама давала им с Анной возможность, подталкивала их друг к другу. Оставляла дома вдвоем, ходила на пробежки, бегала по ненавистному мне городу. Благо заблудиться здесь почти невозможно, весь он растянулся вдоль реки. Бежала я далеко и почти без остановки, наперегонки с течением. Потом бежала обратно уже медленнее, чтобы подольше не возвращаться. Ведь дома меня ждала теплая светлая кухня, аромат кофе, джаз и смех моего мужа с другой женщиной. Все это можно было прекратить, только хлопнув дверью в мою спальню и включив круглосуточный новостной канал, да погромче.

Громче и громче. Любую боль я заглушала голосом диктора. Я делала новости громче собственных мыслей и ложилась в постель. Новости меня успокаивали. Плохо было всем, все умирали, не только я, и от этого мне становилось лучше.

Самыми трудными для меня были вечера. Я сидела в комнате и слушала, как Лев шепчется с Анной у двери, не может с ней расстаться всего лишь на одну ночь. Затем открывалась дверь, муж заходил в комнату, пряча улыбку, и мне хотелось выбить ему зубы. Но сил встать с постели не было совсем, поэтому я только смотрела.

Тяжело находиться в одной постели с человеком, который думает о другой. Я всегда спала голой, но теперь мне казалось, что настала моя очередь выстраивать между нами барьеры, и я стала ложиться прямо в домашних спортивках и футболке, потому что пижамы у меня не было.

А потом Лев переехал спать на кухню. Сам, я его об этом не просила. Моя постель опустела. Я чувствовала себя такой же пустой и остывшей. Снова все во мне заканчивалось, хотелось лечь и пролежать так, пока вода не заполнит комнату, и тогда я сделаю всего один вдох, которого хватит, чтобы вода залилась в легкие и убила меня.

Во сне ко мне постоянно являлась мама. Она жалела меня, она хотела мне что-то сказать. Однажды я увидела, как она стоит над моей кроватью. За ней свет фонаря, она – темный силуэт с протянутой ко мне рукой. Я не могла пошевелиться от страха, и, наверное, это меня спасло. Я не подала маме руку и не позволила ей меня увести за собой.

На следующий день после этого сна я решила сходить в ПВР, хотела проверить, нет ли там матери.

Я подала заявление о пропаже, как только приехала, ее должны были искать на Кольском, но я знала, что в ПВР могут быть люди, потерявшие память по разным причинам, из-за чего их личность не могли установить. Я думала, что мама может быть одной из них. Я мечтала найти ее и поселиться где-нибудь с ней вдвоем, не важно где. Но в ПВР ее не оказалось, зато там было много чужих матерей и отцов, нуждающихся в помощи, медицинской и психологической. Я осталась. Это был еще один повод не находиться дома.

ПВР – большой спортивный зал, и от одного баскетбольного кольца до другого – койки, койки, койки, а еще спальные мешки и маты, на которых тоже лежало постельное белье.

Я помогала регистрировать вновь прибывших в ПВР вынужденных переселенцев, записывала их хронические заболевания и вместе с медсестрой, а иногда одна, выясняла, какая помощь им требуется.