Плавучие гнезда - Полина Максимова

– Может, олень? – спросила я.

– Тш-ш-ш, – махнула мне мама.

Мы прислушались. Сердце рвало грудную клетку, я думала, мама шикнет на меня еще раз из-за того, как громко оно стучит.

На улице – тишина. На крыльце лежали оленьи рога. Мама еще раз махнула мне, чтобы я не издавала ни звука. Она схватила меня и резко дернула вперед, хлопнув дверью в дом. Мы оказались снаружи, позади нас – закрытая дверь. Мама хотела убедиться, что на улице никого нет.

Она подняла рога и стала осматривать дверь – на ней зияли глубокие отверстия из-под вырванных саморезов, которые остались в рогах.

– Их будто выкрутили, – сказала мама.

Я поежилась от холода.

– Пойдем в дом? – спросила я.

– Сейчас.

Мама еще раз обвела фонариком наш двор. И тут мы заметили огромные следы на снегу. Не от лап, не от копыт. Следы от обычной человеческой обуви.

– Большие, как у твоего отца. Пытался попасть домой, но рога не дали.

– Думаешь, это он? – Меня била дрожь.

– Иди спи, а я прибью рога обратно, – ответила мама.

На улице посветлело. В небе заволновалось северное сияние. Его свет отражался от белого снега.

– Папа говорил, что сполохи в небе – это души умерших.

– Так и есть. Только почему же он сам все никак к ним не присоединится? Что ему нужно от нас?

– Его беспокоили олени, – вспомнила я.

– Олени? Ну конечно. Олени для него всегда были важнее семьи.

– Может, он не хотел к нам забраться? Может, ему просто не нравятся рога мертвого оленя у нас на двери?

Мама молчала. Мне казалось, что в моих словах есть смысл, но она все равно принялась разглядывать саморезы в рогах, чтобы вкрутить их обратно.

– Мам, может, не стоит?

– Иди спать, – только и сказала она.

Рога провисели у нас еще пару недель, после чего снова упали, точно так же посреди ночи, напугав меня еще раз. Мама упрямо вернула их на место. Сдалась она на третий раз. Сняв рога, убрала их подальше в сарай.

Больше отец к нам не приходил, а для меня вся эта история с рогами и духом пропавшего отца превратилась в одну из саамских легенд, которые мне рассказывала мама.

Даже не знаю, почему вдруг я вспомнила про эти рога. Что-то такое показалось мне в комнатных тенях, в этой все еще чужой для меня темноте.

Свет фонаря возле дома Анны и Петра, который я теперь должна была считать и своим домом, а по сути, это был мой ПВР, бил прямо в окно гостиной, и на противоположной стене его сияние чертило точно такую же раму, а внутри нее раскинулись ветви дерева. Они-то мне и напомнили оленьи рога. И, подумав о них разочек, я уже не могла остановиться и восстанавливала в голове все те события, всю цепочку, каждое звено отдельно и все звенья вместе друг за другом.

Потом, когда уже встретила Володю, я рассказала ему всю эту историю. Володя тоже был с Ловозера и прекрасно знал места, в которых затерялся мой отец.

Он предположил, что отец был против строительства новых карьеров и комбината, из-за которых популяция северных оленей сокращается.

– Но зачем он ушел в тундру? Чем он мог помочь? – спрашивала я своего любовника.

– Мелкая, ты задаешь слишком много вопросов. Это всего-то мое предположение. В призраков я не верю.

– Мама сказала, что от отца пахло мертвечиной.

– Он просто ушел жить в лес. Надоело ему все, вот и свалил. И приходил он к вам живым. Ты же сама видела следы на снегу.

– Видела. А про комбинат правда? Его построили?

– Куда ж он делся? Это большая корпорация.

– Вот уроды. А как же олени?

– А на оленей им плевать.

Затем пропала моя мать. Перед самой эвакуацией в Архангельск она вдруг перестала отвечать на звонки. Я не сразу поняла, что она больше вообще не собиралась брать трубку, я решила, что мама бродит по лесу, прощается со своими соснами, мхом, морошкой и куропатками, и у нее не ловит телефон. Я была терпелива, она ведь очень любила Ловозеро и никогда в жизни оттуда не выезжала даже ко мне в гости в Мурманск. Она не навестила меня и после моего выкидыша, это я ехала к ней, чтобы зализать свои раны, хотя так боялась нарваться там на Володю.

Я все звонила и звонила маме, а она все не брала трубку. Я дала ей еще три дня, но больше ждать было нельзя.

– Мы же договорились, что она приедет. Какого черта она трубку не берет? Специально или что-то случилось? Что нам делать? – спрашивала я у Льва.

– Ехать за ней, что же еще, – говорил он, и я была благодарна ему за это.

В глубине души я думала оставить маму в покое. Я была уверена, что ничего не случилось, что она заупрямилась и просто игнорирует меня, мои звонки, мое беспокойство, эвакуацию и затопления. Но Лев не дал мне совершить ошибку, о которой я непременно стала бы жалеть, он не позволил мне оставить маму, даже не попытавшись ее найти.

Мы поехали в Ловозеро. Это был нервный путь, наводнение могло начаться в любой момент. Конечно, Ловозеро далеко от моря и океана, вода вглубь острова так быстро не добралась бы, но оставаться наедине с дикой природой, вдали от города, от порта эвакуации, было жутко. С детства родная мне тундра стала вдруг враждебной и совершенно неузнаваемой.

От Оленегорска к матери на машине нас повез Володя. Это был первый раз, когда мы остались втроем: я, мой муж и мой любовник. Я представила его Льву как друга моего отца, который иногда помогал нам с мамой по хозяйству.

– Не смеши давай, мелкая. Тетя Леся сама и медведя завалит, и дров нарубит, и все что хочешь сделает.

– Это точно. – Я улыбнулась, глядя Володе в глаза, по привычке высматривая в них нежность, которой он иногда меня одаривал, и совсем позабыла о том, что с нами едет Лев.

Я сидела на переднем сиденье рядом с водителем, Лев один ехал позади, поэтому я не видела его лица, но почувствовала, как его рука коснулась моего левого плеча. Он попытался показать, кто здесь кому принадлежит. Я посмотрела на Володю, он усмехнулся и перевел взгляд на дорогу. Я наклонилась к кроссовкам, делая вид, что хочу