Плавучие гнезда - Полина Максимова

Еще я помогала им заполнить документы, выслушивала их истории. Где их дома, которые им пришлось оставить, куда переселили их детей и внуков, кем они работали и как любили проводить свободное время. Я слушала и впитывала их горе, уходила оттуда, еле волоча ноги от тяжести собственных мыслей. А с утра я возвращалась вновь и проводила для них зарядку. Я высоко прыгала и громко хлопала в ладоши над головой, потому что ночью сбросила с себя весь груз со вчера, выплакав все их истории и снова став пустой, я была готова впитывать их горе.

Маму я не нашла, зато нашла Володю.

Я переходила от койки к койке, и его кашель я услышала задолго до того, как встала рядом с его кроватью, но я не сразу распознала в этих страшных клокочущих звуках своего бывшего любовника. Прежде я слышала, как он кашлял, но не так, не с такой силой и не с таким трудом, воздух будто пробирался сквозь мангровые заросли в его горле и выходил оттуда влажным и звонким.

Он отвернулся к стене, но я узнала его силуэт, его трясущуюся спину, его лысину. Я подошла к койке и села на краешек. В руках у меня были документы для заполнения и сухой паек. Я положила руку ему на спину. Володя перестал дрожать и обернулся. Белки его глаз были мутные и желтоватые, будто разболтанное сырое яйцо.

– Это я, – сказала я и попыталась улыбнуться.

– Мелкая, – прохрипел он.

– Да, это твоя мелкая.

Я взяла его руку и поцеловала тыльную сторону ладони. Он весь был горячий и мокрый.

– Тебе плохо? Расскажи мне, какие у тебя симптомы, я все передам медсестре, мы найдем для тебя лекарства.

Я приблизилась к нему и приготовилась записывать. Володя что-то шептал, и я с трудом разобрала, что у него были озноб и слабость, но это я и так видела.

– Нога… Ногу свело… Не могу…

Я привела медсестру, и пока она его обследовала, я массировала ему ногу. На одной из стоп была язва – большая дыра в коже, по краям желтая и сухая, а внутри виднелось красное и влажное мясо. Мне казалось, если задеть этот ободок, то кожа раскрошится, посыплется и прилипнет к мясу. Я положила его ногу, не могла больше смотреть туда. Его боль причиняла боль мне.

– Похоже на малярию, но надо бы сделать анализ крови и мочи. Поможете ему? Отведете его в туалет?

– У него на ноге… Мне кажется, это гангрена.

Так стал пропадать мой бывший любовник. Володя умирал у меня на руках от малярии и заражения крови.

Его сознание часто было затуманенным, он путал меня то со своей женой, то со своей дочерью, и я страдала от того и другого. Меня Володя не вспоминал почти никогда. Он называл меня мелкой, но, оказывается, так он называл и свою собственную дочь, он говорил о ней и не имел в виду меня, Соню, девочку из села, для которой он стал первым мужчиной и единственным человеком, кого она совершенно точно любила от начала и до конца, каждую секунду своей жизни.

Его пальцы почернели, а в выжженном кратере на стопе уже виднелась кость. Володин кашель становился все более продолжительным, и после этих приступов он оставался совсем без сил.

Однажды его сознание прояснилось, он вспомнил, кто я, но это было явным признаком того, что скоро Володя уйдет насовсем.

Тогда он рассказал мне о последних своих днях в Ловозере, как все затопило, как они переселились в пятиэтажку. Он перебирался на своей лодке по селу, вламывался в дома соседей, доставал продукты – искал их в брошенных жилищах, чтобы прокормить тех, кто остался. Внутри домов передвигаться на лодке было невозможно, поэтому он ходил в воде по колено, и в его сапогах все время было сыро, вечером он выжимал свои носки, и кожа на ногах из-за постоянной влажности была сморщенная, а ногти начали слоиться и отходить от пальцев, под ними сочился гной.

– Почему ты остался? – спрашивала я. – Ты же собирался уехать к дочери.

Оказалось, что со своей дочерью Машей он так и не помирился. Несколько лет назад она узнала про нас и перестала общаться с отцом, а на меня напала. Небольшой шрамик до сих пор иногда зудел на ладони.

– Моя жизнь в любом случае закончилась бы здесь.

– Но если бы ты уехал раньше, то не заболел малярией, и с ногой все было бы в порядке.

– Знаю. Но я заупрямился, не хотел уезжать, не верил. Думал, не так оно все страшно. Понимаешь?

Наверное, я понимала.

Однажды я спросила его, любил ли он меня когда-нибудь.

– Я любил только свою жену и дочь, – ответил он.

Я сидела и снова глотала соленые слезы, которые столько раз проливались по нему, и мне хотелось забрать их все назад. Все эти годы я плакала из-за человека, который перед своей смертью даже ни разу не вспомнил меня в своем бреду.

Умер Володя не при мне. Просто однажды не пережил ночь, а когда я пришла в ПВР, его койка была пуста, его постельное белье убрали, как и его вещи, будто его и не было ни здесь, ни в моей жизни, потому что меня не позвали, а когда я пришла – не сообщили. Никто не видел, что я сидела с ним каждый день, никто не знал, кем он был для меня.

Хотелось лечь на его койку и рыдать, но я пошла проводить зарядку. Я прыгала и хлопала в ладоши над головой, пока его пустое спальное место, которое я видела боковым зрением, прожигало во мне дыру.

Последним из моей жизни стал пропадать муж.

Я снова подтолкнула Льва к Анне. Мне было интересно, воспользуется ли он шансом на переселение, ведь он теперь, можно сказать, отец.

В тот день, когда река несла плавучие гнезда в открытое море, я зашла в спальню Анны и увидела их вместе. Они быстро отстранились друг от друга, но все было слишком очевидно. И я сделала это своими руками. Своими руками толкнула Льва к ней снова. Ведь я знала, что он запутался, пытался все наладить со мной. Позвал меня смотреть на птенцов чомги, обнимал меня. А я напомнила ему про Анну.

Я знала, что Анна тревожится, она хотела, чтобы до приезда ее мужа Лев вернулся спать ко мне в комнату, но она не могла сказать об этом прямо. По-моему, это было бы несправедливо, и Анна тоже это понимала.

И