Три поколения железнодорожников - Хван Согён

           Всех я люблю.

Тяжело пыхтевший поезд в начале подъема замедлился так, что человек смог бы заскочить в него на бегу. Ли Ильчхоль потянул регулятор, чтобы увеличить скорость, и обеспечил доступ воздуха к форсункам песочницы. В снежные и дождливые дни песок подавался под колеса для улучшения сцепления их с рельсами. За не таким уж высоким подъемом последовал спуск, и Ильчхоль толкнул регулятор, чтобы поезд не набрал лишнюю скорость. На поворотах колея постепенно расширялась на десять миллиметров – с тысячи четырехсот тридцати пяти до тысячи четырехсот сорока пяти миллиметров. Внешние ведущие колеса, сцепляясь с рельсом, резко скрежетали. Металлическую пыль, вылетавшую из-под колес несшегося поезда, ветер заносил в будку, машинисты говорили, что пыль «ослепляла их». Эта пыль, попадая в глаза, долго не давала их открыть, вызывала жжение и слезотечение. Члены бригады разжимали друг другу веки и выдували ее или вытирали смоченным в воде платком. Поезд с трудом преодолел перевалы и изгибы, а дальше ему предстояло ехать по прямой от Пхёнтхэка до Чхонана. Ильчхоль снова дал гудок. Когда поезд приблизился к грузовому двору станции Чхонан, Хаяси встал и взял управление на себя. На станции Чхонан мужчины, поставив поезд на запасной путь, отправились в зал ожидания. Там они час прождали, пока пройдут пассажирские поезда и грузовые поезда, выезжавшие на магистраль, а потом снова тронулись в путь. Пересекли хребет Чхарён, проехали вдоль границы провинций Северная и Южная Чхунчхон, миновали Чочхивон и Синтханджин и добрались до Тэджона – на этом участке были мосты и тоннели, многочисленные спуски и подъемы, поэтому Хаяси управлял поездом сам. С учетом остановки в Чхонане, грузовому поезду требовалось шесть часов, чтобы преодолеть расстояние от Кёнсона до Тэджона. В сезон, когда поток грузов увеличивался, бригада в Тэджоне не менялась и вела поезд дальше до Пусана, а значит, выполняла свои обязанности двенадцать часов подряд. В несезон бригады работали по шесть часов и ночевали в Тэджоне, но, если было нужно, ехали до Пусана, там ночевали, день отдыхали и в ночь отправлялись обратно в Кёнсон. Каждый месяц они в половине случаев ночевали в Тэджоне, а в другой половине случаев не только ночевали, но и день отдыхали в Пусане, так что проводили там еще больше времени. Все трое: Хаяси, Ли Ильчхоль и Ким-кун – привыкли и к Тэджону, и к Пусану. Не прошло и месяца, как они сроднились, усвоили правила и привычки, бытовавшие среди машинистов.

Оставаясь в Тэджоне, они ночевали в устроенном простейшим образом привокзальном общежитии, где каждой бригаде выделялась комната с татами. В прихожей располагались туалет и душ, а дальше по обе стороны коридора этого длинного деревянного здания, похожего на армейскую казарму, тянулись комнаты. Хаяси поначалу ночевал со всеми в этом общежитии, но вскоре взял привычку куда-то отлучаться и появляться на грузовой платформе минут за тридцать до времени отправления поезда. Обычно он отлучался с двумя-тремя машинистами других линий и однажды, оставшись, похоже, без компании, сказал Ильчхолю:

– Ли-сан, не хочешь пойти со мной?

– Куда пойти? – изобразив непонимание, спросил Ильчхоль, и Хаяси ответил:

– Мы, машинисты, как моряки. Нам нужно иногда расслабляться.

– Каким образом?

– Пойдем со мной, научу! – Хаяси весело рассмеялся и хлопнул Ильчхоля по плечу.

Они вышли на широкую привокзальную площадь; впереди, посреди пустыря, виднелась центральная улица, вдоль которой теснились деревянные дома в японском стиле. Хаяси, продолжая стоять перед зданием вокзала, огляделся по сторонам, и тут какой-то мужчина подошел к нему, поздоровался и, протянув конверт, исчез. Хаяси двинулся через площадь к центральной улице, и Ильчхоль молча последовал за ним.

– Здесь обычно стоят рикши, но сейчас уже слишком поздно – никого нет.

Ильчхоль достал свои карманные часы – было два часа ночи. Хаяси свистнул и свернул вправо. Миновав три или четыре перекрестка, они подошли к напоминавшим опоры ворот бетонным столбам с фонарями на верхушках, и Хаяси, обернувшись к Ильчхолю, сказал:

– Это Харухи-тё [65].

Бетонные столбы просто украшали вход в квартал, за ними тянулась улица, вдоль которой стояли однотипные двухэтажные дома с рядами фонарей. Примерно посередине улицы Хаяси зашел в дом, напоминавший гостиницу. Одетая в кимоно женщина средних лет, которая сидя дремала в маленькой чайной комнате у входа, проснулась и подняла голову:

– Добро пожаловать, господин Хаяси!

– У всех ли все в порядке? Может, пригласите нас внутрь?

Женщина проводила посетителей в гостиную и застыла в ожидании, тогда Хаяси сказал:

– Позови-ка Нацуку, если она свободна, конечно.

Женщина кивнула и вышла, а вместо нее пришла молодая японка с подносом, на котором стоял кувшин подогретого сакэ, пузатые чашечки, а еще плошки с закусками.

– Что-то пустовато у вас по будням. Вот привел к вам своего помощника господина Ли.

Нацука опустилась на колени и поклонилась:

– Приятно познакомиться, меня зовут Нацука.

– Раз с приветствиями покончено, можешь привести к нам еще одну девушку.

Нацука вытащила из-под подноса тонкий альбом и положила его на стол. Хаяси пододвинул альбом к Ильчхолю:

– Выбирай!

Ильчхоль колебался.

– Ну нет, я слишком устал, выпью с вами и вернусь в общежитие.

– Ты чего это! Я приказываю тебе как старший. Сегодня мы заночуем здесь.

Нацука, слушавшая разговор мужчин, с улыбкой проронила:

– У нас и корейские девушки есть. Посмотрите в конце.

Хаяси забрал альбом с фотографиями и открыл на последней странице.

– Ого! Да тут их целых пять. Выбери любую!

Ильчхоль сконфуженно молчал, и Хаяси подлил ему сакэ.

– Ты вроде как недавно женился… Но полгода назад – это, считай, давно. Можно уже начать погуливать.

Хаяси не стал больше уговаривать Ильчхоля, а обратился к Нацуке:

– Приведи одну из новеньких на свое усмотрение.

– Поняла!

– Котацу [66] совсем остыл. Что это у вас так холодно?

– Извините, уже было поздно, и мы погасили печку.

– Ничего, пора идти спать.

Нацука исчезла и после того, как мужчины выпили еще по три-четыре чашечки сакэ, появилась вместе с девушкой, одетой в современный ханбок. Во что бы девушка ни была одета, Ильчхоль узнал бы в ней кореянку. Ненакрашенное лицо, короткие волосы, а из одежды – современная укороченная юбка, едва доходившая до лодыжек, и фигурно простеганная чогори без лент. Она скромно стояла, соединив вместе ноги в носках-посон с загнутыми вверх кончиками. Ильчхоль не проронил ни слова, а Хаяси воскликнул:

– Экий полевой цветочек! Как тебя зовут?

Нацука глазами подала кореянке знак, и та тихо ответила:

– Ха… Харука.

– Хо-хо, «Весенний аромат»? В этом доме у всех в именах есть иероглиф «аромат»!

Ильчхоль едва не рассмеялся в голос, подумав, что по-корейски ее имя звучало бы как «Чхунхян [67]».

– Хорошенько позаботься о нашем Ли!

Хаяси и Нацука, переглянувшись,