Плавучие гнезда - Полина Максимова

Я нырнул во двор вслед за ним.

Брат позвонил в домофон одного из подъездов – его впустили внутрь, хлопнула железная дверь. Я был слишком далеко, чтобы разглядеть, какой номер он набрал, поэтому сел на подгнившую деревянную скамейку у трансформаторной будки и стал ждать.

Примерно через час брат вышел из подъезда. Он растирал руки и нюхал пальцы, и мне оставалось только гадать, что он там делал и у кого был.

Я взял у отца бинокль и после школы стал приходить в тот двор, садиться на ту же скамейку и ждать брата. Сава появился у подъезда только через несколько дней. Поднялся на крыльцо и стал набирать цифры. Я разглядел: сорок три.

Когда брат зашел, я побежал за ним, но набрал другой номер и представился почтальоном. Меня впустили. Я поехал на этаж, где находилась сорок третья квартира, и долго ходил туда-сюда, не знал, звонить, стучать или просто подождать брата в коридоре. Все-таки я решил позвонить, и дверь мне открыла пожилая женщина, она не могла понять, кто я и чего от нее хочу. Она была глуховата, позади нее в квартире орал телевизор. В конце концов, она тоже стала что-то мне орать, но ее писклявый голос заглушала музыка из рекламы. Очевидно, что брата там не было, я извинился и ушел. Может быть, я перепутал номер квартиры?

Я не хотел столкнуться с Савой где-нибудь в лифте, поэтому поспешил домой, и уже позже, лежа в постели перед сном, прокрутил в голове слова той женщины. Шастают тут всякие, наркоманы несчастные, крышу нашу закроют, и негде будет вам…

Крыша.

В следующий раз, когда я выследил брата, я поднялся на последний этаж и нашел лестницу на крышу. Оттуда доносились какие-то глухие стуки и кряхтение, а еще шорох, похожий на тот звук, с которым наша мама в жаркие дни распахивала свой веер, купленный на юге. Только мне казалось, что я слышу одновременно много таких рассекающих воздух вееров.

На крыше я увидел своего брата на фоне единственного во всем городе высотного здания. Садилось солнце, и в свете его оранжевых лучей брат размахивал деревянной доской, сбивал ею голубей, которые порхали вокруг него, и добивал их, когда ошалелые от сильного удара птицы падали на бетонный пол. Брат выглядел, как игрок в бейсбол, на нем была кепка, он отбивал голубей, словно те были мячиками, словно это была игра. Брат выглядел страшно и, может быть, немного даже величественно, в моменты, когда палка проносилась перед его лицом, но затем этот образ разрушался, когда брат, будто топором, замахивался на трепещущего полумертвого голубя, лежащего на земле, после чего от птицы уже ничего не оставалось, кроме кровавого комка, облепленного перьями.

Я стоял как завороженный. На самом деле я даже не знаю, смерть скольких голубей я увидел. Брат разбрасывал крупу, и голуби слетались к нему под ноги, затем брат топал, птицы взлетали, и он начинал свой смертоносный бейсбол.

Я подбежал к нему, вырвал доску у него из рук и замахнулся на него самого. Брат тут же закрыл лицо руками, и я бросил доску подальше. Та распугала всех голубей, которые уже снова успели собраться и долбились своими клювами о бетон. Вокруг нас летали птицы, пахло кровью, а мы с братом молча стояли и смотрели друг на друга.

– Идем домой, – только и смог сказать я тогда. – Больше так не делай.

Брат кивнул и направился к выходу с крыши. Эту тему мы потом ни разу не поднимали, и я перестал за ним следить. Но я был уверен, что он и правда больше не убивал птиц.

До того, как начались затопления, я никогда не бывал в этой части света. Выше Архангельска я не забирался. Да и Северный морской путь еще несколько лет назад был закрыт в это время года. По нему ходили только ледоколы, нашему контейнеровозу тут было бы не продраться сквозь толщу льда. Но лед растаял, и вот мы здесь. Не все участки пути были чистые. Попадались места, где лед раскололся на льдины разных размеров, и теперь они плавали на поверхности воды, как огромные медузы. Эти льдины были разных оттенков: от ослепительно белоснежного до прозрачного, из-за чего они казались синими или черными, как вода под ними, широкие волны тяжело приподнимали лед и опускали его. Океан дышал грузно, шумно, но еще дышал.

Однажды я видел, как белый медведь перебирался с одной льдины на другую. Он искал себе добычу – желательно тюленя, но теперь из-за растаявших льдов сгодилась бы и чайка. Правда, одними чайками он не прокормится и скорее всего умрет.

Я сходил в каюту за камерой и снял белого медведя. Успел как раз до того, как хищник нырнул в черную воду.

Иногда попадались места с торчащими, точно клыки, айсбергами. Но оказывается, не все айсберг, что сделано изо льда. Мне объяснили, что есть еще глетчерный лед, который отличала какая-то нереальная, будто неестественная голубизна и кристаллическая структура. Они были плавучими, как и айсберги, но походили на средневековые замки или готические соборы с несколькими шпилями.

Новая природа пугала. Я будто не верил в ее существование, пока сам не оказался среди льдов.

А еще мне не давала покоя мысль, как человек смог все это разрушить. Льды таяли, белые медведи гибли, вода прибывала. Но как можно растопить такое количество льда?

Я пытался понять это место, как мог. Говорят, чтобы побороть страх, надо взглянуть ему в глаза. Но я в такие моменты смотрел на мир через камеру.

Тех мертвых птиц, которых никто не убирал, я решил сфотографировать. И я снял всех мертвых птиц, которых только нашел на судне. Их тела застыли и покрылись тонкой корочкой льда. Живьем они превратились в чучела. Я попробовал подцепить одну из птиц носком ботинка, но она не сдвинулась с места. Я подопнул сильнее, и птица сковырнулась, чуть проскользила. На ее прежнем месте остался след. Я сделал кадр.

Если со мной что-то случится и кто-то найдет мою камеру и пролистает фото, то он увидит трупы и трупы птиц. Окоченевшие, неподвижные, навсегда застывшие.

Помню, как мы с родителями разложились на пляже. Помню горячие крупные камни под ногами, пластиковые шезлонги, мое полотенце с олимпийским медведем. Пальцы липкие от пахлавы, и вокруг летают осы. Мама разгадывает кроссворд. Она беременна, живот огромный,