Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Он ставит к моим ногам все, что от тебя осталось. Учитывая, что именно представляют собой эти ткани, ему стоило бы склониться, а он тобой пренебрегает. Если бы он принес мне твою голову на копье, это было бы не менее жестоко. Это те редкие моменты, когда часть нас переживает что-то абсолютно, до хруста внутренностей, а другая часть отделяется, наблюдает со стороны и не совсем уверена в реальности происходящего. Эти вещи ты приготовила вчера, это твой способ выиграть две минуты сна. Как можно представить такую картину? Однажды некий чиновник решил, что прозрачный мешок – лучшая идея для хранения оскверненных реликвий. Сталкиваясь со смертью ежедневно, неужели они больше не осознают жестокость этого жеста и того, что значит быть живым? Неужели они думают, что я стал настолько бесчувственным?! Или это протокол, одобренный группой психологов, чтобы ввести того, кто остался жив, в траур? В этом ужасном мешке я узнаю твою маленькую аптечку. Долипран, арника и бинты. «Никогда не знаешь наверняка».
Этот серый человек говорит следовать за ним, я должен подписать какие-то документы, забрать твой телефон и вещи. Какой чудной мир. Чтобы получить то, что покрывало твою кожу и текло в твоих венах, мне швыряют к ногам мешок, но ради одной вещи и всякой мелочи нужно похлопотать о выдаче. Так вот что такое личность человека – перфорированная карточка среди прочих.
Я забыл поблагодарить парня из Красного Креста, его слова и глаза были добрыми. В такие моменты, к сожалению, мы в своем отчаянии не ценим доброты, мы даже теряем способность ее распознавать, но она держит нас на плаву. По пути бюрократ встречает медсестру; она знает. Она снова говорит ему, что я могу тебя навестить, что это важно. Я понимаю по-итальянски только то, что идти к тебе нельзя. Я брожу по коридорам, мимо кабинетов, слышу смех, топчусь на месте, злюсь, ксерокс не работает, мне очень жарко. Потом заканчивается бумага. Потом не тот формат. Обычно я не обращаю внимания на такие мелочи, сокрушаюсь о потраченном на них времени, но не раздражаюсь, оно того не стоят. Люди, которые нервничают, меня раздражают.
Наконец бумага выходит, я подписываю. Со мной говорят так, словно я регистрируюсь в списках избирателей, но, в конце концов, что остается этим людям, кроме как держаться в стороне от драмы. Если они станут принимать каждый случай близко к сердцу, они сгниют изнутри. В обмен на росчерк пера я получаю твой телефон, целый и включенный, и проверяю: ты не пыталась мне позвонить. Не знаю, полегчало ли мне от этого, я так многого не знаю. Твои документы, твоя европейская медицинская карта, эта мера предосторожности, над которой я тогда посмеялся. И твой браслет из Нафплиона[68], раскрытый, который я тут же надеваю на запястье. И крепко прижимаю к своему пульсу.
Мы увидимся.
Я запоминаю дорогу, этажи, коридоры, напольные наклейки, направление движения, наследство ковида, положение солнца в этот час, названия отделений, имена врачей. Если я к тебе вернусь, я буду знать, куда идти, и не потрачу время впустую. Автоматическая распашная дверь. Она открывается, сначала быстро, потом медленно, и хлопает о присоску, издавая фабричный звук. Terapia intensiva[69]. Перед вторым поворотом направо, пять метров и налево. Мы попадаем в коридор длиной около двадцати метров. Я в этом коридоре впервые. У смерти есть запах. Первые десять метров ничего нет, кроме окон, которые нельзя открывать и из которых я вижу наш фургон, и плакатов, которые скоро буду знать наизусть. Серый линолеум на полу липнет к подошвам. Три сиденья в конце – это мало, здесь никто не сидит, ходят, умирают. В конце глухая дверь, открывающаяся только изнутри. Мужчина стучит, дверь открывается, я встаю и пытаюсь тебя разглядеть.
– Il marito della donna francese[70].
В коридор выходит женщина, это медсестра, парень отходит и прощается со мной, сегодня вечером он скажет жене, что его день прошел как обычно. Медсестра берет меня за руку, как берут расстроенных детей, отводит немного дальше и говорит, что ее зовут Франческа и что она медсестра. Она шепчет, как будто чем тише слова, тем меньше боли они причинят.
– La situazione è drammatica…[71]
Продолжения я не слышу. Она смотрит на меня добрыми глазами. Если мы справимся, я обещаю больше не пользоваться таким взглядом; для того, кто его получает, автоматическая доброта – это кинжал. Этот изгиб тела, этот конец фразы, произнесенный тише, чем ее начало, это лицо, выражающее поражение, а мы лишь желаем быть вознесенными. Заклинаю вас, счастливые люди, не зарывайтесь вместе с нами, копайте до самого подвала, если вам угодно, но выведите нас на свежий воздух и свет. Она говорит мне ждать. Я иду, иду, а если остановлюсь, то провалюсь сквозь землю.
Сегодня вечером мы забронировали столик в ресторане «Шёнберг» на двоих, у бара, тебя соблазнила бы паста с грушами, но в итоге ты бы взяла четыре сыра: «Пасту ведь можно и дома приготовить, верно?» На завтра у нас тоже были планы, в том числе грандиозные – ничего не делать. И вот где мы оказались. Жизнь уже не та, что вчера. Так бывает каждый день, но сейчас это уже перебор. Что бы мы сделали иначе, если бы знали? До сих пор несчастья в горах обходили нас стороной, несчастья друзей нас захватывали, а теперь мы тонем, наша очередь. Вот мы настоящие искатели приключений, у нас есть своя драма. Я проверяю каждое окно, если они забудут запереть одно, я непременно его запомню.
Дверь снова открывается. Другая женщина просит мои документы о вакцинации от ковида, они в моем бумажнике, какая фея их туда положила? Шапочка, маска, бахилы – и я вхожу в палату. Там около пятнадцати коек; они стоят параллельно друг другу и отделены ширмами. На каждой койке – живое существо, на теле простыня, лицо еще не закрыто, но над ним уже витает смерть; выжить здесь – значит уместиться в полуметре ткани. Это тихая комната, полная пикающих звуков. Медперсонал не обращает внимания на мое появление, они целыми днями слушают сигналы тревоги и ни о чем не беспокоятся. У некоторых больных – их ведь так называют? – по два монитора, у других больше, количество экранов, кажется, говорит о серьезности положения.
