Три поколения железнодорожников - Хван Согён

– Пойдемте спать!

Ильчхолю было неловко одному оставаться в гостиной, он нерешительно встал, вслед за девушкой поднялся на второй этаж и зашел в комнату, находившуюся в самом конце коридора. Там уже была расстелена постель, и в ее изголовье лежала длинная супружеская подушка.

– Если вы хотите помыться, я провожу вас.

– Нет, не надо, – сразу отозвался Ильчхоль. – Я устал… Просто посплю один.

Девушка взмолилась:

– Пожалуйста, не прогоняйте меня! Иначе мне сильно попадет!

Какое-то время они посидели, и Харука сказала:

– Давайте выключим свет и ляжем спать.

– Ложись! Я еще немного побуду здесь и пойду.

Харука встала на цыпочки и щелкнула выключателем свисавшей с потолка лампочки, шурша, сняла верхнюю одежду и забралась под одеяло. Ильчхоль остался сидеть в темноте. Девушка пробормотала:

– Я говорила, что не хочу надевать корейскую одежду, но они продолжали совать ее мне.

Ильчхоль хотел было сказать, что нет никакой разницы, в чем тут ходить, в корейской ли, в японской ли одежде, но промолчал и продолжил слушать.

– Я собиралась устроиться в корейское заведение, но выяснилось, что туда надо ходить через тоннель, да и условия там более суровые, чем здесь.

Может быть, ей было стыдно подчеркивать свою национальную принадлежность перед соотечественниками в японском борделе? Как она вообще сюда попала? Наверное, кто-то голодной весной выкупил за несколько десятков вон у крестьянской семьи дочку-перестарку, пообещав пристроить ее на работу, да и привез сюда. Возможно, через год она, набравшись опыта, станет искусной проституткой и в качестве Чхунхян из Харухи-тё приобретет известность среди гуляк, а возможно, подхватив нехорошую болезнь или прослыв негодной к своей работе, будет по дешевке продана в привокзальный притон, а с возрастом – еще раз продана на какой-нибудь рудник или островной рынок, где умрет, не дожив до тридцати лет. Чем же сейчас занят Тусве? Принесет ли национальное освобождение новую жизнь и таким людям тоже? Поняв по тихому, мерному дыханию девушки, что она спит, Ильчхоль взял свою шинель и украдкой спустился по лестнице. На следующий день ко времени отправления поезда в будку поднялся чисто выбритый, отмывшийся от угольной грязи Хаяси и стал упрекать Ильчхоля:

– Бака дэсё! [68] Я вчера за каждого из нас отдал по три воны, а ты просто сбежал?!

– Я очень устал и вернулся в общежитие, – промямлил Ильчхоль, а сам подумал: «Хаяси оставил в борделе шесть вон. Восьмидесятикилограммовый мешок риса стоит пять вон, значит, за ночь они как будто прожрали больше мешка риса».

У Ильчхоля как у помощника-корейца зарплата была тридцать вон, а если бы он стал машинистом – поднялась бы до сорока. Хаяси, будучи японцем, получал вдвое больше, то есть как минимум восемьдесят вон. Но даже таких денег ему вряд ли хватало бы на гулянки во всех городах, где бригада оставалась на ночлег. Позже Ильчхоль узнал, что среди машинистов издавна было заведено зарабатывать «сбросом угля». Через несколько дней после того, что случилось в Тэджоне, Ильчхоль и Ким-кун ночевали в железнодорожном общежитии, а Хаяси с прочими машинистами-японцами – где-то в другом месте. Прежде чем забраться в будку, Хаяси отозвал Ильчхоля в сторону:

– Когда вернемся в Кёнсон, сходите куда-нибудь с Кимом поесть или выпить.

Хаяси быстро засунул Ильчхолю в карман формы сложенные квадратиком бумажки. Немного погодя Ильчхоль достал их и увидел, что это были три купюры по одной воне. Уголь сбрасывали и на промежуточных станциях, и на конечных. Например, при отправлении из Чхонана удобнее всего было это делать, когда поезд покидал станцию и приближался к окраине города. Хаяси передавал управление Ильчхолю, отодвигал в сторону угольщика и сам брался за лопату. Топка локомотива представляла собой большую печь, на днище которой скапливалась угольная зола. На станциях полагалось пополнять запас воды и избавляться от золы. Толкая рычаг, открываешь днище топки и высыпаешь золу на шпалы, с которых ее потом убирают путевые рабочие. После отправления со станции поезд сначала двигался медленно, однако по приближении к условленному месту машинист, словно при разгоне, начинал усердно кидать уголь в топку, а потом открывал ее днище. Уголь падал на шпалы. Поджидавшие поезд дельцы и их подручные подбегали, собирали выброшенный уголь в мешки, грузили мешки на повозки и исчезали. Зачастую они заранее отдавали машинисту деньги за уголь, пока тот сидел на вокзале. Цена «сброшенного» угля была вдвое меньше рыночной, и привокзальные торговцы наперебой пытались налаживать связи с машинистами. Иногда расплачивались на месте, иногда раз в месяц. Если станция была конечной, машинист, не доезжая до нее, открывал днище топки на окраине города. На конечных станциях уголь выдавался с учетом типа локомотива, количества прицепленных к нему вагонов и массы грузов. «Микадо» мог тащить максимум двадцать четыре вагона, и исходя из этого заправлялся углем, да еще и с запасом, потому что нехватка топлива грозила серьезной аварией. Если вагонов оказывалось меньше, топливо оставалось, и становилось, так сказать, вознаграждением машинисту за его трудную, опасную работу и многочисленные бессонные ночи. Поэтому машинистам приходилось подмасливать офисных служащих, отвечавших за комплектование составов. Сбрасывая на маршруте уголь один или два раза, Хаяси получал лишних десять – пятнадцать вон. Во всех городах страны от вокзалов начинались центральные улицы, и там в питейных заведениях, домах кисэн и борделях машинисты наслаждались вниманием женщин, потому как имели добрый «кимаэ» [69], образование и приятную внешность. Машинистов считали гуляками, которые живут в дороге и потому умеют развлекаться. Машинисты, ездившие на материк, зарабатывали несравнимо больше своих коллег с внутренних линий, были еще щедрее, имели любовниц чуть не во всех городах и слыли завсегдатаями танцзалов и баров.

Однако «сброс угля» приносил сущую мелочь по сравнению со «сбросом вагонов». Поезда, соединявшие разные уголки страны, перевозили как людей, так и региональные товары. В одном месте товар стоил дешево, а при перевозке его в другое место дорожал в несколько раз. Чем дальше эти места находились друг от друга, тем больше отличалась цена. «Сброс вагонов» мог происходить по-разному – например, машинист сговаривался с владельцем товаров и загружал один-два вагона за половину установленной цены. Еще лучше можно было навариться, подрядив какого-нибудь местного проныру раздобыть дорожающие или дефицитные сезонные товары, загрузив их, не регистрируя, и перепродав в другом регионе. «Сбрасывать» вагоны получалось нечасто, всего лишь раз или два в месяц, и все равно это приносило существенный доход. Особо ушлые машинисты хвастались, что в колонии умудряются зарабатывать вдвое-втрое больше, чем другие в Японии, а