Плавучие гнезда - Полина Максимова

Мне тогда было пять, и я мог долго не вылезать из воды, отдаваться морским волнам, которые выносили меня на берег, ударяться локтями и коленками о камни, а затем бесстрашно догонять убегающую волну, врезаться в нее и снова позволять ей выталкивать себя на берег.

Когда я уставал, я садился на сухие камни, до которых не доходила вода, и смотрел на море. Иерархия была такая: ближе всего к нам рассекали море скутеры, чуть дальше скользили яхты, а потом, почти на самом горизонте, где-то между небом и землей, медленно шли большие грузовые суда и круизные лайнеры.

Однажды я видел косаток. Они подплыли совсем близко к берегу, их черные блестящие спины показались над водой недалеко от женщины на розовом круге. Мне казалось, что она совсем не испугалась, а, наоборот, смеялась и провожала их глазами.

Люди на пляже кричали:

– Смотри, косатки! Там косатки!

Я обернулся, чтобы убедиться, что мои родители не пропускают это зрелище, но отец смотрел в свой пластиковый стакан с пивом, а мать спала с раскрытой на животе книгой в мягкой обложке. Они не видели косаток, и я разозлился на них, поэтому не стал их звать. Я наслаждался косатками один вместе с чужими людьми.

В тот день на обратном пути мы наконец-то поймали мужчину с обезьяной. Отец хотел сфотографировать с ней маму на свой пленочный фотоаппарат. Мама встала рядом с мужчиной, у которого на плече сидело животное. Папа только сделал кадр, как вдруг обезьяна заверещала и прыгнула на маму. Мама не успела ничего понять – обезьяна вгрызлась ей то ли в плечо, то ли в шею. Мы с отцом кинулись к маме, хозяин обезьяны пытался отодрать своего зверя. Я помню, как обезьяна оторвалась от матери, она издавала пронзительные визгливые звуки, ее пасть была в крови, и моя мама тоже орала так громко, будто хотела перекричать обезьяну.

Помню, как мы везли маму в больницу. Она тряслась и стонала, все время повторяла, что она умрет, умрет, умрет. Она думала, что у нее будет заражение крови и бешенство.

В больнице я сидел в зале на первом этаже и смотрел на муравьев, которые бегали тонкой ровной пунктирной линией по полу. Больше я ничего не помню из больницы, кроме этих самых муравьев.

Отец сказал, что с мамой все хорошо, ей сделали прививку от столбняка и бешенства, наложили швы на плечо и накачали успокоительными.

Мне кажется, после той обезьяны все и началось. Мама как будто и не оправилась от этого потрясения.

Мы уже вернулись к себе на север, мама родила мне здорового брата. Он рос и уже ходил в детский садик, я учился в начальной школе, а мама все не могла заснуть без снотворного. Иногда по ночам она просыпалась и взвизгивала несколько раз, точно та обезьяна, а потом рыдала и стонала, как по пути в больницу. Мне кажется, она проживала и проживала тот день, и я не мог понять, почему это все ее так впечатлило, почему она не может об этом забыть. А еще я винил отца, ведь именно он хотел сфотографировать маму с той обезьяной.

У матери остались шрамы на плече и на шее, которые она тщательно прятала под водолазками и свитерами с высоким горлом. Волосы она никогда не забирала, все время носила распущенными и длинными. Она спускала их на то плечо со шрамом, чтобы дополнительно защитить это место.

Брату я рассказал обо всем, только когда он ударился в религию. Он учился в девятом классе, а я на втором курсе. В тот год брат вдруг стал пропадать где-то после школы, перестал есть мясо, уходил из дома рано утром в субботу и не говорил, куда он направляется. Я вспомнил крышу и птиц и снова испугался за него, думал, брат связался с плохой компанией и подсел на что-то. Я позвал его поесть бургеры и выпить по молочному коктейлю, как мы делали это раньше.

Я заказал биг-мак и ванильный молочный коктейль, брат взял салат и чай. Сказал, что ему нельзя мясо, сахар и молоко.

Мы сделали заказ и сели за столик у окна.

– Слушай, Савка… – начал я тогда и не знал, как подступиться к главной теме разговора.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить, – сказал он таким спокойным тоном, будто знал не только это, но и все на свете.

– Почему тебе нельзя молоко и сахар? Ты что-то употребляешь?

Сава рассмеялся, его веснушки скрылись в морщинках на носу.

– Я теперь с Богом, брат.

– Сава, еще раз спрашиваю, что ты принимаешь?

– Ничего я не принимаю. Теперь я стараюсь только отдавать.

– Посмотри на меня.

Брат повернулся ко мне, и в его глазах были только чистое небо и свежесть морозного зимнего дня. Он говорил правду.

– Я присоединился к церкви христиан-адвентистов седьмого дня. У нас каждый субботний день богослужение. Может быть, ты видел эту новую церковь? На Ленинградском.

– Кажется, видел.

– Тебе стоит к нам заглянуть. У нас очень красиво. Большое светлое пространство. Там так спокойно. Хочешь, я тебя свожу как-нибудь?

Я смотрел на своего младшего брата и пытался понять, когда это началось, когда он почувствовал себя настолько одиноким и потерянным, что ему потребовалась религиозная община.

– Это из-за мамы?

Брат нашел ее в ванне. С синими губами под цвет кафеля.

– Это не из-за матери, нет. Бог сам меня привел к моим братьям и сестрам.

– Я твой брат, Сава. Единственный.

Сава только улыбнулся в ответ и вернулся к своему салату. Он похудел и остриг волосы на голове совсем коротко.

– Ты помнишь историю про обезьяну? – спросил я.

– Помню.

– Мне кажется, с тех пор мама так и не пришла в себя. Думаю, она это сделала из-за той обезьяны.

Мой брат качал головой.

– Ты слишком много значения придаешь тому случаю. Ты был ребенком. Скорее всего, на тебя увиденное повлияло больше, чем на маму.

– Почему она тогда это сделала?

– Я не знаю.

– А что говорит твой Бог?

– Вы все хотите, чтобы Бог давал вам простые и готовые ответы. Но это Бог задает вопросы нам.

В первую же субботу после нашего разговора я пошел на богослужение в церковь адвентистов седьмого дня вместе с братом. До места мы