Райский сад - Елена Фишер
Госпожа Крузе открыла мне дверь. Она была высокая и тонкая, с длинной шеей. Волосы были коротко острижены, зубы белые. Она была элегантна, как белая цапля.
Она улыбнулась мне так, будто уже ждала меня. Сперва я подумала, что секретарша ей позвонила. Может, она её предупредила, что придёт девочка с голубыми волосами.
Но потом госпожа Крузе спросила:
– Да? – и по её глазам я увидела, что она понятия не имеет, кто я и чего мне от неё надо. Она просто была дружелюбной. Это заставило меня ещё больше нервничать. Я задержала дыхание. Боялась сказать что-нибудь не так. Вдруг она захлопнет передо мной дверь?
– Здравствуйте, я Билли, – сказала я, а дальше не знала, что сказать. Я не знала, с чего начать. Мне хотелось сказать всё сразу.
Но мне не пришлось выбирать.
Госпожа Крузе узнала меня, хотя никогда раньше не видела.
– Ты девочка из моря! – сказала она, как будто у меня вместо ног был русалочий хвост.
На слове «Входи!» она уже отступила в сторону.
А когда она сказала: «Ты пришла как раз к первому чаепитию!», я уже перестала беспокоиться. Госпожа Крузе взяла мою куртку и повесила её в гардероб в прихожей. И я прошла за ней в кухню.
Кухня была просторная и уютная. Почти всё здесь было из дерева. Пол из грубых, тёмных досок, а мебель из орехового дерева. В большое окно над раковиной светило солнце. Обои с цветочным узором, одна стена вся увешана фотографиями: смеющиеся люди на пляже, перед рождественской ёлкой и здесь, в этой кухне. На снимках то и дело попадалась белокурая девочка. То она была в детской шапке, то сидела верхом на лошадке-качалке, потом на настоящей лошади, а потом держала в руках кулёк с подарком первоклассника.
В середине помещения стоял большой, основательный стол с шестью стульями. Я уже почти ждала, что сейчас в дверь войдут остальные гости.
– Садись, – сказала госпожа Крузе. Она налила воды в большой металлический кувшин и включила плиту. Потом поставила на стол крохотные чашечки с розовым узором, сливочник со сливками, вазочку с кусочками сахара и тарелку с печеньем. Сахар был почти прозрачный, а печенье испечено на настоящем сливочном масле, а не на маргарине. Это я сразу заметила.
– Но сперва кусочек клунтье[18], – сказала госпожа Крузе.
Маленькими щипчиками она положила мне в чашку этот кусочек. В такой маленькой чашке этот кусочек казался гораздо больше. Когда вода на плите закипела, она налила её в другой кувшинчик, поменьше, из фарфора, с таким же узором, что и на чашках. Когда она наливала чай в мою чашку, сахар потрескивал. А под конец она подлила немного сливок.
– Не размешивать! – предупредила она. – Первым ты должна ощутить вкус сливок, потом чая, а потом сладость.
Мне еще не приходилось видеть, чтобы человек прилагал столько усилий к чаю. Там, откуда я приехала, в чашку просто подвешивали пакетик и заливали горячей водой. И всё.
Госпожа Крузе села напротив меня.
– Ну, теперь рассказывай, что тебя привело.
– Я ищу своего отца, – сказала я. Госпожа Крузе молчала и внимательно смотрела на меня. – Моя мать и мой отец, должно быть, жили где-то в этих местах. Я хочу выяснить, где именно. В народном университете мне сказали, что Вы, возможно, преподавали моей матери.
Госпожа Крузе спросила, как зовут мою мать, и я сказала ей. Но её лицо оставалось немым.
– У меня есть одно фото, – сказала я, достала фотографию из рюкзака и выложила на стол.
Госпожа Крузе посмотрела на него, а потом улыбнулась:
– Припоминаю. Тот выпуск был маленький. – Госпожа Крузе отложила фото на стол. – Я, правда, плохо запоминаю имена, но твоя мать была умной и находчивой. Вероятно, кое-что о ней я бы и припомнила.
– Что вы о ней знаете? – спросила я.
– Боюсь, что не очень много. Твоя мать почти ничего не рассказывала о своей личной жизни. Но я помню, что она жила на острове.
– На острове?
– Здесь, прямо напротив материка. С пристани туда ходит паром. В плохую погоду сообщение останавливается. Я могу припомнить, что твоя мать пару раз пропускала занятия, потому что штормило.
Я взяла печенье и разломила его пополам.
Госпожа Крузе постучала пальцем по фотографии:
– Этот младенец – ты?
– Да.
– Тогда ведь ты, некоторым образом, тоже здешняя.
– Может быть, – сказала я. И хотя я сказала «может быть», но вообще-то мне всё уже было ясно. Я вспомнила, как часто я видела море во сне. Я вспомнила, что спрашивала мою мать, не жили ли мы когда-нибудь у моря. И тогда я слышала её смех. Он казался фальшивым. Был ли он таким лишь в моих воспоминаниях? Или, может, он уже тогда звучал фальшиво, просто я не улавливала.
– Всё в порядке? – спросила госпожа Крузе.
Только теперь я почувствовала напряжение в моих мускулах. Всё моё тело напряглось.
Какое-то время я ждала порыва ярости. Я хотела рассердиться на мою мать. Я знала, что злость бы мне помогла, потому что тогда бы я не так сильно по ней тосковала. Но ярость не приходила. До сих пор. Почему я разозлилась именно сейчас? Моё тело сидело в кухне госпожи Крузе, а голова была в комнате Марлен. Я била в её боксёрский мешок до боли в костяшках. «Тебе не придётся копаться в своих чувствах, Билли, – сказала однажды моя мать. – Они всегда тут как тут, на поверхности».
Но сейчас у меня не было желания слушать мою мать. Я уменьшила громкость её голоса, как в радиоприёмнике.
– Моя мать и мне не так много рассказывала, – сказала я.
Госпожа Крузе подлила мне чаю.
– И теперь ты разыскиваешь не только своего отца, но и мать?
Я кивнула.
И тут мои глаза наполнились слезами. Я пыталась не моргать, но слёзы всё равно перелились через край и потекли по щекам.
– Хочешь рассказать, что произошло с твоей матерью? – тихо спросила госпожа Крузе.
И тогда я рассказала ей всю историю.
Когда я закончила, госпожа Крузе сказала:
– Идём.
Я не спросила, куда она меня вела. Я шла за ней по дому, пока мы не очутились перед ванной. Госпожа Крузе достала из шкафа два белых полотенца и положила их на раковину.
– Тебе надо смыть соль, –
