Одиночка - Элис Осман

Бекки, Лорен, Эвелин и Рита сидят на нашем месте в углу. Ни Бена, ни Лукаса с ними нет. Как будто мы вернулись к началу года. Я стою в дверях общего зала и тихо наблюдаю за ними. Эвелин замечает меня первой. Наши взгляды пересекаются — и она быстро отводит глаза. Даже если я, как и следовало любому порядочному и принимающему человеку, смотрела сквозь пальцы на ее раздражающую прическу и выбор одежды, за Эвелин водилось много того, с чем я не могла смириться. Например, ее привычка думать, что она лучше окружающих, и притворяться, что она знает куда больше других. Интересно, я не нравлюсь ей так же сильно, как она не нравится мне?

Я сажусь на крутящийся стул в стороне от Нашей компашки и начинаю перебирать в голове свои личные качества. Пессимистка. Кайфоломщица. Невыносимо неловкая и, вероятно, страдающая паранойей. Запутавшаяся в том, что правда, а что нет. Вредная. Полубезумная маниакально-депрессивная психопа…

— Тори.

Я разворачиваюсь вместе со стулом. Майкл Холден нашел меня первой.

Смотрю на него снизу вверх. На его лице улыбка, но какая-то странная. Как будто ненастоящая. Или мне только кажется?

— Сегодня среда, — вырывается у меня. Я вроде и не хочу болтать с ним о всякой ерунде, но оно как-то само собой получается.

Майкл моргает, но я вижу, что он не особенно удивлен.

— Да. Да, сегодня среда.

— Полагаю, — я облокачиваюсь на парту и подпираю голову ладонью, — я не люблю среду, потому что она точно посреди недели. Ты уже целую вечность торчишь в школе, но до выходных — еще одна вечность. Это самый… разочаровывающий день.

Пока Майкл переваривает услышанное, на его лице проступает непонятное чувство. Что-то вроде паники. Он кашляет:

— А мы можем поговорить где-нибудь, где потише?

Мне ужасно не хочется вставать, но он не унимается:

— Пожалуйста. У меня есть новости.

Пока мы идем, я смотрю на его затылок. Вернее, смотрю на него целиком. Я всегда воспринимала Майкла Холдена как некую сущность, сверкающий шар чудес. Но сейчас, глядя на то, как он шагает в обычной школьной форме, волосы мягкие, растрепанные — а ведь, когда мы впервые встретились, они были приглажены гелем, — я невольно думаю о том, что он просто нормальный парень. Что по утрам он встает, а вечером ложится спать, что он слушает музыку и смотрит телевизор, готовится к экзаменам и, наверное, делает домашку, садится ужинать, принимает душ, чистит зубы. То есть делает все обычные вещи.

К чему я все это?

Майкл приводит меня в школьную библиотеку. Там не так тихо, как он рассчитывал. Вокруг столов вьются и жужжат девчонки из средних классов — в точности как старшеклассницы в общей аудитории, только с куда бóльшим энтузиазмом. Книг здесь немного; я бы сказала, что это скорее большая комната с парой стеллажей, чем настоящая библиотека. И атмосфера царит какая-то странная. Я почти рада, что здесь так весело и светло. Непривычное чувство — я не фанатка светлого и веселого.

Мы садимся в секции нонфикшен-литературы. Майкл смотрит на меня, но я больше не хочу отвечать на его взгляд. Когда я смотрю ему в лицо, меня охватывает необычное чувство.

— Ты пряталась вчера! — Он явно надеется, что это прозвучало как милая шутка. Словно нам по шесть лет.

На секунду я задаюсь вопросом, знает ли Майкл о моем прекрасном укромном местечке на крыше студии. Нет, это вряд ли возможно.

— Как твоя рука? — спрашивает он.

— Уже лучше, — говорю я. — Ты собирался что-то мне рассказать?

Повисает пауза, как будто Майкл хочет рассказать мне сразу все — и ничего.

— Ты в по… — начинает он, потом обрывает себя на полуслове. — У тебя руки холодные.

Я непонимающе смотрю на свои руки, по-прежнему стараясь не встречаться с ним взглядом. Неужели по дороге сюда мы держались за руки? Я сжимаю кулаки и вздыхаю. Ладно. Будем болтать о всякой ерунде.

— Прошлой ночью я посмотрела все три части «Властелина колец» и «V — значит вендетта». И еще мне приснился сон, кажется, про Вайнону Райдер.

Я прямо-таки чувствую, как на Майкла накатывает волна грусти; от этого мне хочется встать и сбежать отсюда. И бежать, бежать.

— Еще я выяснила, что за всю историю человечества умерло около ста миллиардов человек. Ты знал? Сто миллиардов. Как будто много, но все равно недостаточно.

И снова молчание. Девчонки из средних классов поглядывают на нас и хихикают — наверное, думают, что у нас глубоко личная беседа на романтическую тему.

Майкл наконец говорит что-то полезное:

— Похоже, нам обоим не мешало бы поспать.

Тогда я решаюсь на него посмотреть.

И увиденное повергает меня в шок.

Потому что в этом парне со спокойной улыбкой нет ни намека на обычного Майкла.

Я вспоминаю, как он в ярости колотил шкафчики после соревнований на катке,

но на этот раз всё иначе.

Вспоминаю неизменную грусть в глазах Лукаса со дня нашей встречи,

но тут тоже другой случай.

Разделенная между зеленым и голубым, в глазах Майкла сияет неописуемая красота, которую люди зовут человечностью.

— Ты не обязан больше это делать, — я шепчу не потому, что не хочу, чтобы меня услышали, но потому, что, кажется, забыла, как говорить громче. — Не обязан со мной дружить. Я не хочу, чтобы люди меня жалели. Со мной на сто десять процентов все в порядке. Правда. Я вижу, чтó ты пытаешься сделать, ты хороший человек, ты просто потрясающий, но все нормально, тебе больше не нужно притворяться. Со мной все в порядке. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Я как-нибудь со всем разберусь, приду в норму, и все остальное тоже придет в норму.

Майкл смотрит на меня все с тем же выражением, потом тянется к моему лицу и смахивает что-то с щеки — наверное, слезинку. Жест получается совершенно неромантичный, он как будто прогоняет малярийного комара. Потом глядит на слезинку в некотором замешательстве и протягивает мне руку. Я и не догадывалась, что плачу. Мне не грустно. Мне никак.

— Вовсе я не потрясающий человек, — говорит Майкл. Он все еще улыбается, но радости в улыбке нет. — И у меня нет друзей, кроме тебя. На случай, если ты не в курсе, большинство знает, что я король фриков. То есть да, иногда я могу показаться очаровательным и эксцентричным, но в конце концов люди понимают,