Солнце смерти - Пантелис Превелакис

– Но ведь голова Медузы все равно оставалась бы там!

– Это единственное, что дано человеку, – скрыть голову Медузы Статуей.

– Не знаю, понял ли я тебя правильно.

– Не имеет значения. И тебе тоже выпадет на долю что-нибудь такое, что просветит тебя.

Мы остановились у нашего дома. Чертополох только что получил свою охапку сена и собирался уходить в стойло к Каридасу. Тетина рука закрывала изнутри верхнюю форточку ворот. Лоизос легко прикоснулся к ней своей тростью.

– Можно зайти пожелать вам доброго вечера, кира-Русаки?

– Заходи! Заходи! – воскликнула она, открывая ворота.

– …Нет! – сказал Лоизос. – Ни одна война не заканчивалась весной. И в этом году мы тоже будем вдыхать запах мертвечины вместе с ее благоуханиями.

А благоухания весны уже были разлиты в воздухе и щекотали нам ноздри. Четыре лимонных дерева в глиняных кадках, напоминавших пифосы, расцвели в четырех углах нашего двора. Горные склоны уже благоухали дроком и кизиловым цветом.

– Стало быть, ничего доброго не возвестит нам кукушка? – спросила со вздохом тетя.

– Возвестит весну невинным! – ответил Лоизос. – Новые яйца уже белеют в ласточкиных гнездах, козлята и жеребята уже резвятся на травке, рыба плывет на нерест. Этого достаточно!

– А когда Господь воскреснет, что увидит Он в Мире Небесном?

– То, что оставил Он в Мире Земном, – несметных мертвецов.

– Ты обозлен на людей, Лоизос, – сказала тетя.

– Все в мире воскресает: мне хотелось бы увидеть, что и сердце человеческое следует этому закону.

– Не нужно терять надежды, – сказала тетя. – Ты ведь знаешь: я руководствуюсь снами, хотя толкованием сновидений не занимаюсь… Однажды, когда я сидела здесь под лимонным деревом, дремота одолела меня, и увидела я прекрасный сон. Все дома были прозрачны, и женщины внутри красили яйца. «Погляди-ка! – сказала я себе. – Несметное множество яиц красят в этот час во всем христианском мире. Несметное множество яиц красят, чтобы праздновать Воскресение!». Отвела я глаза от домов и увидела всюду на улицах двойную тесьму из цветущих деревьев – сирени, рожковые деревья, персики… Что значит этот сон?

– Ты будешь праздновать Воскресенье Христово там, где лучше, чем здесь. Деревня наша не успеет получить очищение за несколько дней, оставшихся до Пасхи.

– Если для этого нужно расстаться с вами, даже совсем ненадолго, лучше я останусь в деревне. Так уж устроен несчастный человек! Даже если Бог одарит его крыльями, он все равно предпочитает ступать по земле ногами. Он – словно муравей, который, почувствовав, как на спине у него растут крылья, говорит: «Пропал я!». Потому что знает, что крылья – это его смерть…

Когда она произнесла эти слова, я повернулся и посмотрел на нее. Лицо ее было словно изваяно из масличного дерева, глаза – черные и блестящие, как слюда. Особая дрожь (я уже и раньше видел ее, если вы помните) пробежала у нее под веком по щеке. «Она думает, что мы расстанемся, потому что я умру, – решил я. – Она разоденется и пойдет туда, где красят яйца, а я укроюсь землей…».

– О чем ты думаешь, Йоргакис? – спросила тетя так, будто это не она углубилась в свои мысли.

– Думаю о том, что мы расстанемся.

– И я о том же думала.

– А до расставания со мной никому и дела нет! – наполовину с упреком, наполовину шутя сказал Лоизос.

– Потому что ты удалился на чужбину, – ответила тетя. – Не уходишь и не приходишь, не прощаешься и не провожаешь… И тебя я тоже полюбила искренне, а потому и с тобой жаль расставаться.

Они переглянулись так, будто еще много чего могли сказать друг другу.

– Ты вспоминаешь тех, кто умирает? – спросила его тетя, и я увидел, что лицо ее вдруг стало совсем молодым.

– Смерть некоторых людей и заставила меня удалиться на чужбину.

– Куда же ты удалился? – спросил я в недоумении.

– Прости, Йоргакис, – ответил Лоизос. – Вопрос твой справедлив. Как-то я сказал твоей тете, что чувствую себя словно на чужбине, потому что не могу понять законов этого мира. Только и всего.

– Да, верно! Я слышал вас сверху.

Тетя втянула в себя понюшку табака и принялась чихать.

– Думаю сделать в моем похоронном платье складку и зашить туда табакерку, – сказала она с улыбкой. – Не могу с ней расстаться!

Я едва не задохнулся от смеха. Эта хитрая птичка вздумала сыграть шутку даже со Смертью!.. «Она говорит так, чтобы я не боялся смерти!» – мысленно сказал я себе, думая, что угадал ее мысли.

– Мне пришлось видеть многих коронованных покойников, – сказал Лоизос, отодвинув назад скамью. – Ни одна Корона не сияла так, как твоя табакерка!.. Один наш поэт воспел свирель, найденную на скелете короля. Но табакерка!.. Табакерка!.. Я завидую этому символу суетности!

Пятясь спиной вперед, он добрался до ворот, сотрясаясь всем телом от смеха.

– Всего ему самого лучшего! – сказала тетя, задвигая засов. – Что это на него нашло?

32.

– Как прекрасен мир! О Боже, как он прекрасен! – воскликнула тетя, когда мы оказались вместе с ней утром посреди цветущего поля.

Я увидел, как из борозд поднимаются маки, и сказал:

– Вот твой сон, тетя! Смотри: красные яйца!

– Может быть! Может быть, – задумчиво ответила она.

Несмотря на глубокую задумчивость, лицо ее было свежо, и сияние молодости было разлито по нему.

Проснувшись на рассвете, я впервые увидел, как она причесывается. Пусть это не покажется вам странным: во многих вещах она отличалась девичьей застенчивостью. Она не услышала, как я открыл люк и спустился на две или три ступеньки. Тогда-то я и заметил ее. Она разделила себе волосы надвое и заплела их в две косы, которые завязала поверх лба. Затем она покрыла голову платком, строго по линии корней волос, завязала его крест-накрест сзади и снова протянула наперед. Это простое действие показалось мне в ту минуту исполненным значимости и тайны. Она обладала силой ввести меня в свою душу, увести меня в свою юность, в самую непорочную пору своей жизни. «Тетя о чем-то мечтает, к чему-то готовится», – подумал я, ненасытно разглядывая ее девственный образ…

И весь мир вокруг был желанным – молодым, зеленым, нежным. Виноградники покрылись первыми листиками, воздух благоухал, свет покачивался от плывущих по небу облаков. Мы шли в их тени, которая то и дело скользила у нас под ногами, открывая ромашки, маргаритки, мальвы…

– Ах, как прекрасна Весна! – сказала тетя. – Она – словно