Солнце смерти - Пантелис Превелакис
Мы приближались к большому источнику, у которого кто-то поставил хижину и устроил нечто наподобие таверны. Резкие звуки маленькой лиры донеслись до нашего слуха.
– Кто это в пост пирушку устроил? – сказала тетя. – Ах, должно быть, новобранцы, отправляющиеся в учебный лагерь.
Молодые парни, собравшиеся под белой шелковицей, пели и плясали под звуки лиры. Они ушли из дому на рассвете и ожидали у источника грузовик, который должен был приехать за ними. Вначале они попивали цикудью, а затем стали танцевать.
– Эх, бедняги! – воскликнула тетя. – Прощаются с деревней.
Их было около дюжины, все – как весенние цветы. Чернявый парень вел за собой вереницу танцующих и задавал тон, прыгая то на свету, то в тени, отбрасываемой листвой, словно день состязался с ночью.
– Сколько парней уходит! А сколько вернется назад? – тихо сказала тетя. – Добрый день, мужчинки!
– Добрый день, матушка!
– Можно и я тоже стану в хвосте? (Она имела в виду в конце вереницы танцующих.)
– В голове становись! – ответил чернявый и поставил тетю справа от себя.
Лирник стал водить смычком быстрее, заиграл мантинаду[34]:
– Юноши, девушки, будьте здоровы! Уж день угасает…
– …уж день угасает, уж день угасает…
запели все вместе хором, повторяя припев.
– …Смерть наши дни потихоньку считает…
– …потихоньку считает, потихоньку считает.
– Ну же, в пляс, и время пусть летит!
Черная земля нас поглотит!
Тетя вертелась, держась снизу за платок, вздрагивая и изгибаясь телом. Парни окружили ее и стали хлопать в ладоши. Тетя плакала и смеялась:
По земле мы все ступаем,
Будем в ней – не забываем.
Что ж – топчи ее ногами!
И уважь ее пинками!
С этими словами она ударяла каблуком землю, однако без гнева или укора. «Доля моя мне известна, но унывать я не стану», – словно желала сказать она.
Этим миром, где мы пребываем, другие владели –
Давшие нам его, другие его ожидают…
– Прощайте, молодцы! Доброго вам пути! Да хранит вас Бог!
С этими словами тетя взмахнула обеими руками и отступила назад, собираясь уходить вместе со мной.
– Скажут, что я с ума сошла! – сказала она, повернувшись ко мне. – Больно мне за их молодость… А теперь куда нам?
– Разве ты не сказала, что мы выйдем подышать весенними запахами?
– Да! Да, конечно!.. Человек все спрашивает: «Что мне сейчас нужно делать? Какое ярмо ожидает меня?». И все забывает горемыка подышать запахами… Иди-ка сюда, сюда вот, чтобы ветер дул нам в лицо!
Она вбирала в себя воздух, ноздри ее вздрагивали, а глаза были закрыты. Губы, ноздри, глаза, уши – все это было у нее на лице больше, чем обычно. Словно Бог дал ей это, чтобы она насладилась вдоволь его Творением.
– Ах, сынок, дыши и ты, вбирай в себя все полной грудью – так, чтобы ребра затрещали… Ах, не могу насытиться! Не могу!
Она шла, зажмурив глаза, словно желая забыть, где находится, окунуться в источник ароматов.
– Тетушка! Это – самый прекрасный наш день! Я запомню его на всю жизнь!
– Ах, если бы ты всегда был рядом: больше мне ничего не нужно!
– Разве я не буду рядом, если ты будешь помнить обо мне?
Мы быстро прошли по полю, на котором взошла пшеница. Ветер сгибал колосья, и те волновались с журчащим напевом.
– Знаешь что? – сказала тетя. – Мы забыли захватить с собой хлебушка.
– Не беда, – ответил я. – Теперь ведь пост.
– Как раз пост и делает хлеб вкуснее… Вернемся домой: я проголодалась.
– У тебя от пляски голод разыгрался! – сказал я, поддразнивая ее.
– Думаешь? А мне кажется, что плясала я оттого, что изголодалась. Я вся горела, когда начала плясать, да и сейчас еще горю!.. Что-то со мной случилось, Йоргакис!
– Вот как? Это весна на тебя подействовала.
– Может быть, ты прав. У нынешней Весны глаза самые большие из всех весен, которые я видела. Словно желают поглотить тебя!
Вечером того же дня, после ужина, мы вышли посидеть во дворе. Тетя имела обыкновение мыть руки после еды и смачивать себе лоб. Когда она уселась и приготовилась нюхать табак, лицо у нее сияло, как и утром.
– Сколько тебе лет, тетя?
– Пятидесяти еще не исполнилось.
– Ты – как девочка.
– Это я от юности своей беру. Утром увидела я дуб, рядом с которым рос маленький кипарис, и сказала: «Вот старая Русаки со своим племянником!». Тот, кто посадил их рядом, познал боль сиротства… Но приходит дровосек и разлучает их…
– Таких убивать надо! – гневно воскликнул я.
– Зимой, когда огонь от старого дуба грел тебя, ты о его смерти не думал. А он трещал в пламени, принося тебе удовольствие…
Некоторое время мы молчали. Нарушила тишину тетя.
– Ты любишь деревья, Йоргакис? – спросила она. – Какое дерево больше всего?
– Больше всего – маслину, – ответил я.
– И я – больше всего маслину… Когда я умру, посади у меня на могиле маслину, чтобы она вобрала меня всю своими корнями. А из масла плодов, которые будет давать она каждый год, зажигай в память обо мне лампадку.
– Ты живи, а как устроить твою могилу, когда придет время, я и сам знаю.
– Вот как? – удивилась она. – Только не забудь про маслину! Если я буду знать, что от косточек моих будет гореть огонек, смерть мне не страшна.
– Для тебя я буду зажигать целый многосвечник! Знаешь ли ты, что ты для меня значишь?
– Боже упаси! Только огонек, да и тот – от плода, который вырастет из меня. Неужели ты хочешь смутить душу мою? Ты ведь знаешь, как мы жили!
Она имела в виду нашу бедную жизнь, в которой нам не удалось приобрести ни одной лишней крошки, кроме самого необходимого.
В глазах у меня затуманилось. Еще немного, и я бы расплакался. Чтобы придать мыслям другое направление, я сказал:
– Когда будет Пасха, тетя?
Я ожидал, что она станет считать на пальцах, однако тетя ответила, не делая подсчета:
– Завтра – восьмое, сынок. Сегодня – Лазарева суббота… Почему ты спрашиваешь?
– Чтобы знать. Я слышал, что в Страстную седмицу убийство не совершается.
– Убийств? Даже ласточка не мастерит себе гнездо. Это ведь Страстная седмица!
– А войну тоже приостанавливают, тетя?
– Как же не приостанавливают? Христиане ведь воюют…
Я услышал, как кто-то порывисто открыл верхнюю часть ворот и
