Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур
Наша прежняя жизнь утеряна. Лучше себе в этом признаться.
Иногда нужно посмотреть друг другу в глаза и спокойным тоном произнести: все кончено. Смириться с тем, что еще при жизни какая-то часть жизни перестала существовать. Люди говорят, что то, что потеряли, мы любим еще сильнее. Откуда они это взяли?
Наша жизнь будет прекрасна. Потому что она неожиданна, и она существует. Скоро мы узнаем, из чего она будет состоять, где будет разворачиваться, в какой степени мы сможем ею управлять и наполнять. Но сегодня мы испытываем головокружение от слова «между». Конец, начало – с ними можно поспорить и договориться. А «между» – это что-то другое, это переход, где мы слепы, глухи и невежественны. А не знать мы больше не умеем: разучились.
Всех этих переживаний и моментов, связанных с горами, больше не будет. Меня это пугает, ведь горы связывали воедино все, что было в моей жизни разрозненного. Они собирали обрывки, части, которые не имели друг с другом ничего общего, как слова и строки, мечты и страхи, и придавали моим сумбурным дням подобие единства. Там, наверху, мы играли, а когда играешь, не думаешь о грустном. Если перестанем играть, у нас будет больше шансов предаваться печали. Поднимаясь в горы, я представлял, что так будет всю жизнь. И, откровенно говоря, запасного плана у меня нет. Я открываю для себя принцип построения собственной жизни. Когда ее создаешь, нужно держаться скорее снаружи, иначе и не заметишь, как окажешься замурованным.
К этому я не был готов. Однажды утром ты встаешь и занимаешься тем, что наполняет твою жизнь. А вечером того же дня все кончено, ты к этому больше не вернешься. Этот переход внезапный, радикальный и необратимый. Мы этого не знали, но на рассвете мы собрали свои сумки в последний раз. Действовать можно только так: игнорируя.
Ведь если знать, то каждое движение, от незаправленной постели до шнурков, которые мы завязываем, было бы пыткой. Тем не менее – хоп! – и твоя жизнь изменилась. Настолько, что, возможно, ты ее такую уже не захочешь.
Впервые в моей беззаботной жизни я оставляю позади несколько моих самых больших радостей. Полагаю, это похоже на старость: просто однажды мы берем и закрываем книгу возможностей. Книгу, страницы которой терпеливо исписывали, чтобы однажды захлопнуть и уснуть с ней на коленях. Но мою, нашу книгу вырвали из моих рук. Некоторые страницы я хотел бы перечитать, другие – заполнить, я писал мелким почерком, чтобы осталось место, а на последних строках еще не успели высохнуть чернила. По мне, так это более жестоко. Мне скажут, какая мелочь – потерять какое-то хобби. Почему ты, избалованный ребенок, так ценишь эти безделушки? Я промолчу, ведь объяснять и взвешивать несчастье – как и счастье – дело пустое. Я никогда не осуждал чужую страсть, не из благородства души, а потому, что такие пылкие чувства не поддаются измерению. Вот только когда они исчезают, они подобны землетрясениям. Так что, если это всего лишь пустые потери, то они мои, и они наполняли мою жизнь.
Несчастному случаю неведомы церемонии. Он безжалостно отделяет возобновляемые радости от тех, что угасли навсегда. В первый вечер в Больцано, на парковке больницы, один в ожидании новостей, я осознал, что меня больно ранят слова больше никогда. Ты умрешь, и солнце больше никогда не согреет твою кожу, ты больше никогда не будешь есть pici all’aglione[89], больше никогда не будешь смеяться, когда я скажу слово «плавочки», больше никогда не обнимешь Симону. Это ужалило меня больно и яростно. Я гневно отбивался от этих слов, кричал «нет» и размахивал руками. И вот они возвращаются. Больше никогда ты не будешь скользить на лыжах в Грепе, больше никогда не взлетишь с Рош-План, больше никогда не прыгнешь в Дарду-де-Пьяна. Эти больше никогда оплакиваются нами одинаково – и когда касаются того, чтобы остаться в живых, и того, чтобы поваляться в снегу. Ведь они приходят волнами, подстраиваются под наши желания и всегда говорят «нет». Разум здесь ни при чем.
Но я говорю себе, что эта жизнь существовала, и в этом ее величайшая заслуга. Чтобы что-то потерять, нужно сначала это иметь; и мы их прожили, эти тысячи дней на свежем воздухе, когда мы были свободными и двигались как хотели.
Недавно, когда ты отдыхала, с горы Утрей взлетели два параплана. Я узнал крылья Франсуа и Алексиса. Я тихо заплакал, прости меня, я боялся, что ты проснешься и увидишь меня таким грустным. Когда человек плачет, увидев в небе два купола параплана, – я не знаю, является это оскорблением или прославлением бытия. Грустить – это еще и смотреть на печали мира и чувствовать себя стесненным в своих собственных. Но лгать о своих печалях было бы еще более недостойно. Ибо прежде всего они были радостями. Глубокими, верными, общими. И, учитывая капризы этого мира, как мне кажется, не самыми уж заоблачными и непомерными.
В понедельник и вторник поздним утром я неторопливым бегом поднялся в Виль-Дессю. Я думал, что снова найду там эту милую старушку, с платком на голове, прищуренными глазами, сидящую перед своим сараем. Перед поездкой, каждый раз, когда я приходил сюда, наверх, я останавливался, мы разговаривали, она спрашивала, чей я сын. Я хотел увидеть ее снова, я думал, что она неизменна. Ее там не было. Больше не было. В четверг погода улучшилась, я вернулся туда, она сидела на месте, на своей скамье, прислонившись к стене, ее кожа цвета дерева. Мы поговорили как ни в чем не бывало. Я был очень счастлив. Казалось, ничто не исчезает по-настоящему. Когда я уходил, она пожелала мне удачи в продолжении пути.
– Все будет хорошо, до Бофора теперь всегда вниз!
– Все равно будьте осторожны, не дай бог кувыркнуться.
Мы пробыли здесь десять дней. С вечера 23 марта по вечер 2 апреля. Десять ночей. Часто шел дождь, но это пустяки. Для ворчунов компания выжившего настолько же суровая, насколько и вдохновляющая: несколько шагов по лесу, немного дождя на щеках, и жизнь снова в радость. Я хотел бы, чтобы эти десять дней длились вечно.
Время – неумолимый спутник, который никогда меня не слушает. В
