Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Больцано, когда ты была на грани жизни и смерти, я хотел замедлить его ход. Когда ты пошла на поправку, я стремился его ускорить. В клинике, когда ты уже отчаялась от застоя, я пытался его встряхнуть. Здесь, в Бофоре, несмотря ни на что, я стараюсь его удержать. Потому что был смех. Как же мы смеялись! В начале недели мы еще сдерживались, а потом хохотали до слез. Бесконечные приступы смеха, как в студенческие годы. Потому что было ощущение, что нам нас достаточно. Сначала мы боялись. Мы стольким людям обязаны возможностью снова жить. Потом мы осмелели. Это не забвение. А как раз наоборот.

По дороге в Гренобль я думал о том, как грустно уезжать, но мы рады вернуться.

Неопределенности у нас хоть отбавляй.

Д+234

Это твой первый день амбулаторного лечения.

От дома Марианны я провожаю тебя до трамвая. Я решил позволить тебе добраться до клиники одной. По пути я получаю сообщение от Давида с предложением выпить кофе в «Гриньетте». Если бы я хотел придумать отличный предлог, то лучшего бы и не нашел. Я сажусь с тобой. Я сажусь рядом с тобой. Я выхожу с тобой. Окно в палате 117 закрыто.

В кафе я взял всю почту, которую собрала для нас Амели, наша соседка из Бофора. Она заходила вчера, как раз перед нашим отъездом. Было приятно видеть тебя в ее глазах.

Среди писем я нахожу счет из университетской больницы Гренобля. Пятьдесят шесть евро. Доплата за твою неделю в одноместной палате. Начиная с вертолета, который тебя спас, и заканчивая сегодняшним днем и заменой ванны в нашей квартире на душевую кабину – вот все, что мы заплатили. В Больцано, чтобы отвлечься, я прочитал стоимость одного дня в реанимации. Восемь тысяч евро. А мелким шрифтом страховки – стоимость репатриации. В шесть раз больше. Во Франции болеть – значит ничего не платить. По крайней мере, пока. Это настолько привычно, а беда любой привычки в том, что мы перестаем обращать на это внимание. Словно выздоровление ничего не стоит. А если бы внизу медицинских выписок, там, где нам пишут ноль, маленькая цифра указывала бы, во сколько обходится содержание нашей жизни? Мы бы помнили цену солидарности. А я бы помнил, что сопровождал в трамвае женщину, которая стоила три миллиарда.

Д+238

Редкие дни обходятся без того, чтобы тебя не попросили оценить по шкале от одного до десяти, насколько тебе больно.

Ты никогда не говоришь пять. Ты либо в самом низу, либо наверху. Часто отвечаешь «восемь». «Десять» ты не назвала ни разу – всегда найдется кто-то, кому еще хуже, еще больнее.

С болью у тебя непростые отношения.

Тебе было так больно, что ты издавала предсмертные крики, но больше ты ее не боишься. Ты смотришь ей в глаза, говоришь «нет», когда врач спрашивает, не хочешь ли ты анестезию, чтобы удалить из глубины уха засохшие сгустки крови. Ты отвечаешь: «Иди сюда, подойди, малышка», ты ничего не показываешь, ни дрожи, ни отвращения, наконец, ты ей говоришь: Уходи сейчас же. Дело не в том, что ты бесчувственна, а в том, что ты приручила этого разъяренного зверя, теперь ты ведешь свой танец.

В другие дни все наоборот. Тебе было так больно, что ты исчерпала силы ей противостоять. Кроме того, мы больше не знаем, как быть. Боль действует в два этапа, она проникает в тела и делает их более проницаемыми. Ты больше не можешь терпеть, ты просишь обезболивающих от всего, а через минуту сожалеешь об этом, опасаясь, что твое тело разучится защищаться самостоятельно. Ты больше этого не хочешь. Ты говоришь мне, что хроническая боль – это яд, она оседает в пояснице или за ухом и проникает в голову. Чтобы от нее спастись, некоторые выпрыгивают из окна.

С языком твоего тела (врачи называют это симптомами) происходит та игра, напоминающая вальс.

Иногда ночью, в тишине перед сном, ты слышишь в спине щелчок, это отодвигается металлическая пластина, и твой спинной мозг в опасности. Иногда по утрам ты обнаруживаешь на плече два прыщика, это рак. Разве могло быть иначе? Ты игнорировала опасности, и твоя жизнь чуть не оборвалась. Теперь ты, похоже, решила быть осторожной и бдительной. Даже чересчур.

В других случаях ты не обращаешь внимания. Ты принимаешь неприятности, ты знаешь, что они временны. Ты сталкивалась со смертью долгие часы, ее металлическая пыль впивается в твою кожу. Ты умеешь отличать смертельное от незначительного. Итак, мелочи, играйте в женщин-убийц, если вам это по душе, но знайте: мы не будем придавать вам больше значения, чем необходимо. Хуже всего, если все начнет казаться одинаковым.

А я? Старая привычка из прошлой жизни, я следую за тобой. Иногда в течение нескольких недель при малейшем недомогании я обращаюсь к врачу. Теперь я знаю: хорошее самочувствие бесценно. А бывают и другие времена, когда я принимаю даже самые сильные боли, не борясь с ними, потому что по сравнению с тем, что терпят другие, они ничтожны. В обоих случаях это чрезмерно.

Д+240

Сегодня умерла Леони.

Она была мягкой, как декабрьский снег, но перестала дышать под весенним. Она была твоей ученицей, ты ее очень любила, вы были похожи. Не знаю как, но ты узнала, что молодая жительница Бофортена не выжила во время схода лавины в Мьяже[90]. Мы узнали подробности, мы узнали, кто она, и ты долго плакала и раз десять повторила: «Это несправедливо».

Зачем мы рискуем и идем в горы? Не больше, чем художник, не меньше, чем моряк: чтобы почувствовать себя живым. И, если вы настаиваете, чтобы быть счастливым. А если вы продолжаете настаивать – просто так, ни зачем.

Я подумал о ее родителях, брате Поле, Максиме. О том, как им сообщили. Это мог быть звонок от спасателей. Или они начали волноваться днем, потому что долго не получали новостей, и звонили, звонили. Или им сообщил друг, который выжил. Или по радио передали: «Шестеро погибших». Или тело, которое знает с точностью до секунды. Я не знаю и не хочу знать.

Ты не умерла, и это все меняет. Снова увидеть другую – это меняет все. Если бы тебе суждено было умереть, я бы хотел узнать об этом так, как я узнал. В рукопашной схватке со смертью, прямо перед ней, там, где она тебя схватила, бегом, обнаружить тебя, встряхнуть, имея вокруг все пространство, чтобы кричать. Было бы насилие, всегда есть насилие, но рядом с