Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Я нашел фотографию, сделанную однажды вечером в Ланш. Мы слетели с Рок-дю-Ван, приземлились у озера и ужинали у Коринн. Леони была официанткой. На всех лицах угадывается полнота одного дня и обещание следующего. Когда все хорошо, люди делают фотографии. Мы достаточно выпили и вернулись в Бофор на велосипедах и без света. На этой фотографии: Леони больше нет, бар в Ланш закрылся, и ты больше не будешь ставить свое крыло на холмах Розеленда, ты больше не будешь читать Беккета. Наброшенная на прошлое вуаль – разве это называется жизнью?

Если бы ты не выжила, а я продолжал жить, что само по себе маловероятно, я бы узнал, существует ли что-нибудь после смерти. Кто бы мог подумать, что мы перестанем общаться. Если бы я тебя больше не увидел, я бы знал: после смерти ничего нет. Но я бы ничего не сказал. Если бы мы снова встретились, я бы знал: жизнь бесконечна. Но я бы ничего не сказал. Потому что людей, которые клянутся загробной жизнью, и теми, кто над ней насмехается, объединяет только одно: сомнение.

Если бы ты умерла, а я продолжал жить, во что я все меньше верю, что бы я сказал? Что ты исчезла? Нет, бегство не в твоем стиле. Что ты отключилась, угасла? Нет, ты же знаешь, что говорят о звездах. Что ты нас покинула? Нет, верность была основой твоей жизни. Что тебя больше нет? Нет, как будто нас определяет плоть. Что ты ушла? Нет! Куда? Я бы ничего не сказал.

Д

20:00

Интерьер фургона – не лучшее место для сосуществования с тоской.

В домах есть комната более нейтральная, чем другие, мы называем ее кладовкой или чуланом. В этой комнате не хранится ничего, что требовалось бы на повседневной основе, в ней не поместиться вдвоем, и, если нужно, когда тоска становится невыносимой, можно уйти в нее, побыть там некоторое время и выйти, вновь готовым к сражениям. Но в фургоне в пределах видимости находятся прочитанная накануне глава, помятая рубашка, недопитое бароло и два засушенных бессмертника. Все здесь, сепия и мечты, все соприкасается и напоминает о тебе. Например, закладка – пустяк, но она говорит все о прошлом и будущем и пронзает сердце, как самый острый охотничий кинжал. Или салфетка, еще одна мелочь, небрежно сложенная, но вытершая губы, запятнанная воспоминаниями и ждущая тебя. Предметы одушевлены и ведут нас к мраку или к свету. А что делать с огрызком яблока? Выбросить его или оставить? И то и другое одинаково плохо. Огрызок делает тебя слишком реальной. И если в попытке защититься я закрою глаза, то запах все равно тянется следом, швы лоскутного одеяла царапают тело и незримо мучают. Сам Сушон бродит по металлическим листам и что-то бурчит. Что ты умрешь, что бы о тебе ни говорили, и что его песня будет наполнена тоской по тебе.

Единственное спасение в фургоне – выбраться из него, но, если я сразу поддамся этому порыву, боюсь, это навсегда. И все же именно сейчас я мечтаю сбежать. Мечтаю оказаться в супермаркете, где никогда не появлялась ни одна частичка тебя, мечтаю о его белых неоновых лампах, о его непристойных отвлечениях, о незнакомых людях, об этом ощущении постоянства и уверенности, что всего хватит. Супермаркете, из которого я тут же вернусь, мы и так надолго сегодня расставались. Нахождение в фургоне меня все-таки защищает. Все, что составляет нас, собрано здесь, ничто не ждет меня и не рассеивается где-то еще. Производители фургонов называют это «клеткой», основой всего живого. Здесь мне не хватает всего, что связано с тобой, но ничто из того, что связано с нами, не исчезло.

В этом фургоне, куда я не знаю, вернешься ли ты когда-нибудь, я наткнулся на самое изощренное орудие пыток. Твои путевые заметки. У тебя уже второй дневник. Это синий Clairefontaine[91] с велюровой бумагой цвета слоновой кости. В нем девяносто шесть страниц в линейку, а ты исписала только две. На обложке, для красоты, написано: «Мягкость письма».

Я читаю твои последние слова, нацарапанные накануне вечером, и чернила вот-вот потекут от моих рыданий. У тебя, должно быть, не было времени, ты слишком торопилась спать или жить, твой текст короткий, но его достаточно, чтобы вспомнить: «Giovedi[92], 11 августа 2022 г., разведка посадочной площадки в долине за Кьенесом, местность средняя, но хороший кофе, прачечная в Брунико». Порой мы умираем, оставив в качестве последней своей записи подсчет стирок или список покупок, хотя почему бы и нет, это тоже жизнь. Читать эту страницу – все равно что биться головой об угол балки в ожидании пробуждения. Твои слова компактно разместились в самом нижнем правом углу, как наши имена, написанные в школе: начало с большой помпой, а конец скомкан, чтобы всему хватило места. Ночь в Рио-Бьянко. Когда я смотрю на следующие, пустые страницы, они кажутся мне узкими, мне так много нужно тебе написать, и слишком большими для моих коротких слов.

Я перезваниваю ровно в восемь вечера. Мне сказали позвонить вечером, около восьми, это подходящее время.

Перед этим, чтобы набраться смелости, я несколько раз обхожу прямоугольник здания. Ночной сторож заступил на свой пост, я пытаюсь ему объяснить, но он уже в курсе: турист в фургоне с собачьей мордой на территории больницы – не каждый вечер такое увидишь. No problem, говорит он. У него нежный взгляд одиноких людей. Подземная парковка – это место, где живут ангелы, и они по очереди выходят оттуда и появляются в трейлере, хижине или по ту сторону двери. Они делают это обыденно, без блеска; они одеты просто и меньше всего похожи на посланников.

Только наши человеческие истории делают ангелов такими огромными.

Я снова сажусь в фургон и делаю несколько глубоких вдохов. Важные звонки всегда делала ты, а я только начинаю проявлять смелость. Я убеждаю себя, что новости бывают и хорошие. Если не позвонили, значит, все в порядке, или, по крайней мере, худшее еще не произошло. Я повторяю это себе десять раз, я говорю себе, что так можно даже изменить судьбу. Человечество подтвердит, что несчастья не ждут нашего согласия, чтобы нагрянуть. Предвидя их, мы их не отгоняем, наоборот, это уже торг.

Я звоню. Гудки. Никто не берет трубку. Я видел, они очень