Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур

Неужели опять проблема с номером? Твоя жизнь и то, что я о ней знаю, не могут зависеть от лишнего нуля.

Почему? Потому что он говорит по-немецки? Потому что он мой крестный? Потому что я его люблю? Я звоню Антуану, чтобы он попробовал позвонить из дома. Я слишком боюсь услышать то, что мне объявят, и перекладываю этот груз на другого?

– Привет, любимый крестник!

Это наша присказка при каждом звонке, так как я его единственный крестник, мы смеемся над тем, что я его любимый. Обычно я отвечаю: «Привет, мой любимый крестный».

– Как вы там, вдвоем?

Разговор о нас двоих кажется мне чем-то из другого времени. Я объясняю ему, не переводя дыхания, потому что если вдохну, то обрушусь. И я его прошу. Не понимаю, как я осмеливаюсь просить его позвонить смерти, в пятницу вечером, когда у него пиво в холодильнике и дымится барбекю. Он потрясен, но ничего не говорит, вот почему я втайне знал, что он будет сильным. В кризисной ситуации мы либо падаем, либо утверждаемся.

– Я им позвоню.

Через пять минут на экране появляется Крестный отец Тото. Когда мы сохраняем контакты, единственное, к чему мы стремимся, – это радость. Часть меня хотела не отвечать, чтобы ты прожила еще хоть секунд десять.

– Итак, мне удалось дозвониться…

Я знаю его, знаю его голос. Я бы сказал, что жизнь присутствует, но в очень малом количестве.

Сотрудники реанимации пытались связаться со мной несколько раз. Если бы ты умерла, я бы не узнал. Они меня ждут. Проблема связана с кодом телефонного номера, они напишут мне правильные цифры на бумажке. Они говорят о будущем, ты жива, значит, это правда.

– Она жива, держится, но положение очень шаткое. Они не знают, в каком состоянии она проснется. Если проснется. Это зависит от крови в ее мозге.

До этого момента я думал только о твоем теле. Его способность свободно передвигаться являлась важной составляющей нашего счастья. Но разве мы забыли, что жизнь, если она заключается в путешествиях по миру, это еще и его познание? Я думал и о твоем лице, но не о том приложении, которое оно скрывает: мозг.

Я верил, что это сердце думает, любит, трепещет, делает слишком много или недостаточно. Иногда оно бьется быстро, иногда мы его встряхиваем. А это мозг. Сердце красивее мозга. Оно похоже на глиняный кувшин, спрятанный в земле, который орошает все вокруг, тогда как мозг напоминает парижскую сеть автомобильных дорог. Но именно там, наверху, в этой мерцающей сети и в соответствии со строгим электрическим кадастром обитают веселье, страх, нежность, поэзия, удивление, деликатность, возможность радости, сладкая меланхолия, силы надежды, дар нюансов, разрешение страхов, принятие другого, соблазн насилия, жажда открытий, сомнение, воображение, забытые сны, хрупкие истины и все те захватывающие безумства, которые делают жизнь выносимой. Сама любовь гнездится там, наверху, в этом трафике, где малейшее столкновение парализует мир.

Мозг – единственная часть нас, которую мы не можем ни поддержать, ни заменить, она принадлежит только нам. Сердце – всего лишь насос, и, как бы оно ни билось, какой в нем смысл, если все, что делает нас чувствительными, угасает? Я об этом не думал: если останавливается сердце, мы умираем, если мозг – мы перестаем жить.

– С другой стороны, они думают, что она больше не сможет ходить…

Я благодарю Антуана. Как выразить благодарность за такое? Как не выразить?

Ты больше не сможешь ходить. Вчера мы говорили о жизни только в свете ее возможностей, а теперь, в эту решительную минуту, я рассматриваю ее лишь через призму потерь. Я смотрю на фургон, изучаю его, размышляю: кровать, душ – мне придется тебя носить и поддерживать. Я думал, что ты умерла, поэтому, представляя тебя живой, пусть без речи и ног, я испытываю облегчение. Я понесу тебя к морю, тебе будет хорошо в воде, ты будешь держаться без моих рук, а я расскажу тебе об океанах. Ты меня поймешь, скажи, что поймешь.

– Они тебя ждут. Перезвони мне потом, если останутся силы.

Я выхожу из фургона. Уже стемнело, и в небе свет от больницы выглядит почти красиво. Я запираю фургон и утыкаюсь носом в огромную наклейку на его кузове: голова собаки, их общие инициалы и Дыхание Убака. Приди ко мне, умоляю, и унеси нас. Первые десять шагов я думаю о цене каждого из них и о том, что не было бы никакой логики в том, что человек, который стоял напротив меня двадцать лет, больше никогда не сможет встать. Ты будешь сердиться на меня за то, что я заставил тебя сесть?!

Это перекресток скорых, машин с обезумевшими водителями, которые паркуются как попало и хлопают дверцами. Здесь не делают красивых парковок.

В окнах видно, как женщины и мужчины улучшают жизнь других женщин и мужчин. Красиво наблюдать, это взаимопомощь, и она никогда не прекращается, мы забываем о ней, когда спим или смеемся. Нам всем следовало бы смотреть на ночь.

Я вхожу в отделение неотложной помощи я направляюсь в реанимацию. Я прохожу через разные шлюзы, только один раз меня просят назвать твое имя и показать мое удостоверение личности. В коридорах тихо; для некоторых исцеление – это сон. Я редко бываю в таких местах, но это похоже на церковь, где мы верим во что-то большее, чем мы, и молча молим о пощаде. Место, куда входишь, как в самого себя.

Я состою из двух начал: мягкости и жесткости. И ничего другого.

Я стучу в дверь в конце коридора. У меня ужасная привилегия быть принятым здесь. Мне открывает женщина, она меня ждала, у нее тихий, спокойный, необъяснимо знакомый голос. Я вижу только ее глаза цвета голубого льда, они прекрасны и похожи на Антарктиду. Это дежурный врач, она говорит на очаровательном воркующем французском, которому под силу смягчить все.

Я счастлив, что увижу тебя снова.

Зрелище то же, что и днем, но спокойнее. Пациенты спят, сами по себе или от лекарств, как днем, так и ночью. Только у одного мужчины глаза открыты, возможно, он предпочел бы ничего не видеть. Это ночная смена, сотрудников меньше, но внимание к пациентам такое же. Видишь, как наш вид заботится о своих раненых, стремится их спасти, никого не бросает и заботится о слабых. Чего бы это ни стоило стае. Наши любимцы животные, те, кому мы