Сделаны из вины - Йоанна Элми

Бабушка смотрит в пустоту, произносит имена мамы и дяди, ищет их глазами. Мама снова присела у нее в ногах, положила руку ей на щиколотку. Дедушка и дядя стоят возле стола — я впервые вижу их такими съежившимися, сжавшимися от беспомощности.

— Па…вел… — говорит бабушка.

Дядя подходит к ней, гладит ее по лицу, шутит с ней. Она улыбается очень слабо, шевелится только левая сторона лица.

— Иа… Иа… — ищет взглядом. — До… — пытается сказать.

Беру ее за руку.

— Я была в Долна-Риксе, бабушка. Дом…

Я замолкаю. Все четверо смотрят на меня.

— С домом все хорошо. В этом году большой урожай яблок, ягод тоже.

Бабушкино лицо становится гримасой — она улыбается.

— Я поменяла воду в корыте. — Мама хочет меня перебить, но я смотрю на нее умоляюще, и, слава богу, она понимает. — Чтобы животные попили чистую. Собрала сено в молотилку, накормила кур, собрала много яиц, потом тебе сварю.

Ее взгляд отпускает меня, теряет фокус, уходит куда-то далеко.

— Впустила кобылу Марту во двор, пусть попасется. Отвязала буйволов, помнишь их, белого и серого? Прополола немного сад, убрала хлеб с окна — он уже остыл. Ну, знаешь, чтобы его никто не забрал.

Все затихли, даже дедушка.

— Видела бы ты, какая красота в саду! Мальва вымахала метра на два, я немного прополола и герань, и твои любимые примулы, с ними тоже все хорошо. Маргаритки на лужайке зацвели второй раз, наверное из-за недавней жары. Весь лужок в белых цветочках. Я порыхлила грядки, как ты меня учила в детстве, перевернула грунт. Думаю, посадим перцы или огурцы, дай бог, чтобы следующим летом были дожди. Или помидоры… Окна были пыльные, я протерла и открыла проветрить. Там твое первое вязанье, и гобелены, вязаная скатерть все так же на стене, только постирать надо…

— Яна.

— …С собаками тоже все хорошо, и с большой белой, и с серой. Сначала они меня облаяли, но…

— Яна…

— …я их пустила побегать…

— Яна, можешь больше не говорить, — мама берет меня за руку.

Я смотрю на прикрытые глаза бабушки. Я хотела сказать ей, что люблю ее, но опоздала.

…

Миграция, жизнь, смерть — все это перекладывание из одного ящика в другой. Мама подписывает свидетельство о смерти, тело выносят, будто старую мебель. Бабушка всегда говорила, что не хочет, чтобы я плакала, когда она умрет, что ничто не заканчивается смертью, что мир намного больше, чем какая-то оболочка. Мама начинает готовить, потому что так это и происходит: от рождения до смерти — все повод поесть. Я кладу в сумку к альбому несколько вязанных крючком салфеток, выбираю их случайно: они мне никогда не нравились, и я, наверное, никогда не буду ими пользоваться, но они нравились ей.

— Она тебе показала большой чемодан? — спрашиваю я у мамы, ковыряя клеенку на кухне.

— С вязаньем? — Она улыбается.

— Да. Она всегда говорила, что вяжет, чтобы не прибить дедушку, так она держит руки занятыми. А потом доставала чемодан, а внутри — как думаешь, сколько…

— Как минимум двести…

— Если не больше! Шестьдесят лет терпения.

— Не стой как неприкаянная, — говорит мама и подает мне несколько пустых тарелок.

Несу их в гостиную. Дедушка лежит у себя в комнате, он поклялся, что не доживет до завтрашнего утра. Дяди снова нет дома.

Продолжаю разгребать шкафы. Нахожу электроприборы, старые, сделанные в СССР, с вилками, которые уже некуда подключать: они не подходят к розеткам. Коробки целые, все детали — блестящие, их никогда не использовали. В полке с приправами я нахожу крахмал 2002 года, двадцать три пакетика цветной кондитерской посыпки — открываю один пакетик, все уже превратилось в пыль, — банку с чабером, в которой живет моль, и шоколадку с давно истекшим сроком годности. Далее следуют два или три совершенно новых сервиза, одна треснутая супница — потом мы достаем вторую, нетронутую, — три огромных пластиковых мешка с крышками для банок, полиэтиленовый пакет с проволочками, которыми запечатывают пакеты с хлебом, рваная коробка со всевозможными пластиковыми вилками, ложками и ножами, трубочками и палочками для еды. В спальне мама находит пакеты с простынями, с которых даже не сняли этикетки: 1988 год, 100 % хлопок, произведено в СССР. Из глубины мы достаем три коробки нетронутых носовых платков, которыми всегда пользуется дедушка, и мама выбрасывает все его старые. Бабушкины шкафы полны непрожитой жизни, которую кто-то где-то оставлял, а она собирала, не зная, когда эта жизнь снова будет. Мама из кухни зовет меня, я вытираю слезы и иду.

— Дядя дома?

— Нет.

— Ты доделаешь тут? Мне надо позвонить в ритуальную службу, я обещала. Деду слова нельзя сказать, он только ворчит и плачет. Выйду на улицу, чтобы поговорить спокойно.

Я киваю.

— Мам! — кричу я. Мне показалось, что она уже вышла, но она возвращается.

— Что такое?

Если бы я только могла вырасти поскорее, чтобы понять.

Прости, что со мной было так трудно.

Прости, что у тебя родилась дочь, а не сын.

— Яна?

— Ничего. Я рада тебя видеть.

Она подходит, обнимает меня и гладит меня по волосам.

— Не знаю, что бы я делала, если бы ты не приехала.

Выждав, пока духовка чуть остынет, достаю тыквенный пирог. Несу его в зал. Дедушка смотрит новости поверх очков, перед ним раскрытая газета. Какая-то местная передача, показывают горящие поля.

— Посмотри, пустошь кругом, — он показывает на экран, шепелявя: снял свои зубы. — Все развалили, уроды, мать их за ногу.

— В Америке тоже в деревнях и маленьких поселках нет людей, дедушка. Люди уезжают в города, — я пожимаю плечами, будто извиняясь. — Такие дела.

Он смотрит на меня. Затем машет рукой.

— Много ты понимаешь, соплячка.

Надевает очки и утыкается в газету, довольно хмыкает и что-то обводит ручкой. Вся страница в таких кругах. Он протягивает ко мне руку и тыкает в плечо своим толстым пальцем.

— Послушай, вот как будет, я думаю!

Оставляю его читать городскую поэзию некрологов. На фоне заходящего солнца кружит стая ворон. Ее тоненькая спираль разрастается, черное облако захватывает небо и летит на север к Дунаю.

день

Я помогаю маме с багажом. Мой рейс через несколько часов после маминого, мне придется послоняться по аэропорту, но я не против. Бессмысленность повседневной жизни: покупки, невкусная еда, глупые разговоры — все это успокаивает меня, дает понять, что мир все еще здесь.

Мы разговариваем, шутим, я смиренно выслушиваю непрошеные советы и распоряжения, которые она дает мне, прежде чем пойти на посадку. Я не буду делать почти ничего из того, о