Сделаны из вины - Йоанна Элми
Ее голос чуть дрожит, но она овладевает собой.
— И я тоже так привыкла, Яна. Не знала, что можно по-другому.
Я тереблю край клеенки и смотрю в окно. Дневной свет стекает к горизонту, туман смешивается с едким дымом из труб, с холмов слышен собачий лай. Узнаю некоторых соседей, которые переходят Главную улицу по пути домой. Они немного более усталые, чем раньше, но в остальном те же. С другими мы уже встретились на стене с некрологами.
— Тебе сегодня надо лечь пораньше, — заявляет мама без тени сомнения, что так и будет. — Нам нужно убрать все книги из шкафа в зале, а там поставить лекарства и подгузники для бабушки. И нужно выбросить все ее цветы: за ними никто не будет ухаживать.
Я выношу цветы незадолго до приезда бабушки. Что-то заставляет меня сфотографировать их в коридоре перед лифтом. У дома сталкиваюсь с тетей Нелли из квартиры напротив. Еще один забытый рефлекс — беседовать. И не просто поговорить, а искренне, с прикосновениями, объятиями, жестами. Здесь люди не знают, что такое «личное пространство», жаловалась мне мама. Тетя Нелли в ужасе смотрит на горшок в моих руках.
— Что ты с цветами делаешь? — спрашивает она.
Говорю ей:
— Теть Нелли, а если их оставить здесь, возле дома…
— Оставь, оставь! Я сейчас позвоню Лозинке и Цеце, мы возьмем. Не так их много, по одному, по два. Не надо их выбрасывать, а Евушка, она как поправится, дак их заберет…
Остальные цветы я выставляю на лестницу, на три этажа — под нами и над нами. Они клянутся поливать. Сообщаю маме, которая любезно беседует с соседями — спокойно, с улыбкой. Она всегда была такой со всеми, кроме своих близких.
Бабушку привозят ближе к вечеру. Мама выставила нас из комнаты, чтобы сменить ей подгузник и катетер, посадить ее в кровати. Вернувшись в комнату, вижу бабушку со спины, узнаю растрепанные седые волосы, торчащие клоками, потому что стрижет ее дедушка. Мама сидит на другом краю кровати, они делают упражнения на правую руку, которую бабушка хаотично выбрасывает в воздух.
— Мама, — говорит она громко, медленно, — смотри, кто пришел.
Я иду через всю комнату и подхожу, чтобы меня было видно. Женщина, лежащая на кровати, намного старше, чем я помню.
— И… а… — вздыхает она. — И… а-а…
— Я-на, мама, Я-на, — проговаривает мама. Бабушка цокает языком и резко крутит головой. — Не сдавайся, мама, скажи! Нет-нет, надо стараться. Давай.
— Иа…н…а. Я…а. Иа-на. — Каждая буква стоит ей огромных усилий, язык высовывается изо рта, прячется обратно, затем снова высовывается наружу.
— Молодец, мама. Молодец.
Я сажусь в ногах бабушки, рядом с мамой. В комнату заходит дедушка с тарелкой и прозрачным пакетом с нарезанным хлебом. Без хлеба за столом нельзя. Мама смотрит на него устало.
— Папа, она теперь не может есть сама. Это значит, что перед тем, как ты сядешь за стол, должен спросить ее, не нужно ли ей чего-нибудь, хочет ли она пить, есть. Когда мы уедем, ухаживать за ней будешь ты. Ты что же, будешь так сидеть и есть, а она на тебя смотреть?
Бабушкина левая рука стучит по одеялу, привлекает внимание мамы. Бабушка качает головой.
— Ева, хочешь чего-нибудь? — спрашивает дедушка. Бабушка продолжает качать головой. — Дожили: в собственном доме со мной говорят, как с олухом каким-то, — поворачивается он к моей маме.
Наклоняюсь к бабушке, оставив их ругаться у меня над головой.
— Я тебе книги привезла. — Она улыбается, левая рука неуклюже трет мое плечо. — И расскажу про Америку. Бабушка, тебе надо подумать, не поехать ли с мамой в Германию…
Она качает головой.
— Ба, он не сможет за тобой ухаживать. Помнишь, как ты была в Софии, а он квартиру залил, или как он постирал все твои вещи на девяноста градусах, или как забыл включить морозилку и вы выбросили все мясо, или ту бутылку масла, которое он уронил, и у вас на кухне стена до сих пор в масле, или как забыл на плите кастрюлю с фасолью и она загорелась…
Нет, нет, нет, сказала бы она, если бы могла.
— Не думала я, что наступит день, когда на него найдется управа. — Я смотрю на него, затем на маму, а бабушке шепчу на ухо: — Но заткнуть его может только кто-то такой же, как он сам.
Мы смеемся. Ее левая рука сжимает мое плечо.
— До…до…до-о…
— Что, мама? — встревает моя мама. — Хочешь в туалет? Поесть? Хочешь есть?
Она качает головой. Смотрит на меня.
— До…
— Воды? Яна, принеси воды… — отдает приказ мама.
— Подожди, мам! До… Дом, ба? Дом?
Она кивает.
— Все хорошо, мама, Павел будет поливать деревья и огород, — говорит мама.
— Н… н… нет! — резко говорит бабушка; ее правая рука взлетает вверх и падает обратно на кровать. — До… Д… Д… н… нет! — Она сдается, цокает языком и тяжело вздыхает. Я понимаю, что каждый звук ее утомляет. Каково это — иметь все слова в уме без возможности их произнести?
— Мам, подожди, — я кладу ладонь на мамино колено. Она не может дождаться и выслушать бабушку до конца, проникнуть в ее мысли, разобраться в мозаике звуков.
— Бабушка… ты имеешь в виду дом? Правильное слово? — спрашиваю я.
Она кивает.
— Дом через дорогу?
Она качает головой.
Этот дом?
Нет.
Садовый участок?
Нет.
Дом твоего брата? Квартиру снизу?
Нет.
— Да оставьте ее в покое, она не понимает, на каком свете находится, — встревает дедушка, чмокая беззубым ртом. Мама хочет ответить, но я сильнее сжимаю ее колено.
— Бабушка… дом в Долна-Риксе?
Она делает резкий вдох, кивает.
— Ты хочешь туда поехать?
Еще одно «нет». Правая рука отпускает мое плечо.
— Па… па… п… т… т… ты. Ты. Ты!
— Ты хочешь, чтобы я поехала? — перебиваю ее я.
Она кивает, из ее правого глаза течет слеза. Я не понимаю, она плачет или это от усталости.
— Мама, Яна должна помочь мне убрать, куда она потащится…
— Нет. Я съезжу, — перебиваю я. — Ненадолго. Успею тебе помочь. Дядя даст мне ключи от машины.
— Никуда ты не поедешь! — кричит дедушка позади меня. — Такие придурки на дорогах, столько людей гибнет…
— Хорошо, папа, —
