Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

Да, мне тоже давно пора, подумал Андрей и бережно убрал зажигалку обратно в карман.

– Люсьен? – спросил он. – У вас все хорошо?

– Как вы здесь оказались? – молвила она, не поднимая головы. – Обычно это место неизвестно туристам.

– Люсьен? С вами все в порядке? – повторил он вопрос.

Она только молча трясла головой.

– Люсьен?

– Вы что, следили за мной?

– Нет, что вы? Люсьен, с вами все в порядке? – Он снова повторил свой вопрос с тем же набором слов и интонацией, словно обучающая кассета на французском языке. Он буквально забыл все другие слова и фразы, упорно отрабатываемые в юности: – Est-ce que tout est bien? Est-ce que tout est bien?[2]

– Нет, нет, нет, черт возьми, нет! – закричала она и закрыла лицо руками, тело вновь беззвучно задрожало. Андрей схватил ее за плечи, ее мокрое лицо вдруг уткнулось ему в рубашку. В этот момент она была такой маленькой и такой беззащитной, прежняя самоуверенность и лоск, как сброшенные доспехи, исчезли.

Он прижал ее к себе и тут же испугался своей смелости. Прижал практически незнакомую молодую женщину. Что, если она отпихнет его, отодвинет, убежит? Убежит, и все. Но она сидела молча, упершись носом в его рубашку, пять минут – десять – пятнадцать. Наконец вздрагивания и редкие всхлипывания понемногу прекратились. И на рубашке растекалось едва заметное соленое пятно.

Он никогда раньше не чувствовал себя таким крохотным и уязвимым и одновременно таким сильным, как будто к груди его в эту минуту прижалось и искало утешение все человечество. Даже когда у него родился первый ребенок и он в ночи отправился в больницу к Элен, чтобы первый раз в жизни взять в руки маленький нежный, завернутый во фланель кулек, он не испытывал чувства, будто держит новый мир, необъятный, но хрупкий.

Всего несколько минут. Затем Люсьен подняла голову и посмотрела на него.

Андрей молчал. Он боялся, что скажет что-нибудь не то, что-то невпопад. Он совершенно не знал, что нужно говорить в таких ситуациях. Такую сцену можно было представить в книге или дурацком кино. Да, он читал книги, пересмотрел кучу фильмов. И все происходящее было абсолютно кинематографично. Но было страшно, что его реплику вырежут в итоговой версии как неуместную или неестественную. Да и как это могло быть естественным? Он, отец двоих детей, верный муж, лежит на заброшенном пляже с едва знакомой девушкой, на которой надета лишь рубашка, а по телу расползались мурашки.

– Я уезжаю. Завтра, – тихо проговорила она неожиданно по-русски. Почти без единой ноты акцента, без малейшей интонационной неувязки выдохнула эти три слова в грудь. По-русски ее речь звучала так же гармонично, так же естественно, как и французское щебетание.

Я уезжаю завтра.

Но он не сразу заметил подмены языка

Андрей заметил только «уезжаю» и еще более пугающее «завтра».

– Куда? – вырвалось у него автоматически тоже по-русски.

Как будто по экрану поползли титры и слово КОНЕЦ, прервав фильм на самом интересном месте.

– Домой, – ответила она, чуть отодвинувшись. – В Париж.

В Париж… Он облегченно выдохнул и прижал ее мокрую голову к себе крепче. В Париж! Еще вчера он не представлял свою жизнь в Париже, в этом сером, не самом чистом городе, абсолютно чужом и холодном. Это Элен неслась туда как на крыльях, это она была полна энтузиазма начать новую столичную жизнь, причем жизнь не экспатов, а коренных жителей. Для него это было не больше, чем рисковый поворот в бизнесе, придуманный старшим братом, поддержанный Элен и осуществляемый теперь им. За год они нашли фабрику, перевезли необходимое оборудование и теперь наконец договорились с торговыми сетями. Осталось только запустить первый магазин. Французский шик с якутскими самоцветами. В роли совладельца и регионального управляющего компанией он чувствовал себя несколько неловко, словно в ботинках неподходящего размера. Они были слегка велики, немного болтались на ноге. Стоит только ускорить шаг, и они вовсе слетят. Но зато и не трут, оправдывал себя он.

– У тебя красивые глаза, – медленно протянула она вновь по-русски. – Очень добрые и очень спокойные. Как у моего дяди, маминого брата, в молодости. Я его очень любила. Мне кажется, он меня тоже. Он катал меня на спине, крутил вниз головой, держа за ноги… Да, кстати, – вдруг улыбнулась и потянулась к своим вещам, – у меня есть бутылочка вина. Новозеландский «Совиньон». С трудом нашла его в местных магазинах. Наверное, оно уже нагрелось, но это не важно.

Она достала из сетчатой пляжной сумки бутылку, не спеша открутила крышку и протянула ему.

– Право первого глотка исследователю диких пляжей и моему преследователю. Или же… – она запнулась и засмеялась, – или же последователю! Я правильно говорю? Боже! Как же я люблю русский язык и как давно я им не пользовалась! Исправь меня, если я говорю неправильно!

– Что, пить прямо так? Из горла? – Андрей удивленно взял бутылку.

– Ну конечно, – рассмеялась она, – что ты как маленький. Конечно, из горла. Солеными после моря губами, хотя нет, ты же еще не купался. Ну не важно, попробуй.

Андрей колебался.

– Да не бойся, – Люсьен подтолкнула бутылку в его руках. – Это хорошее вино, у вас в России не разрешают пить вино из бутылки?

Андрей улыбнулся и сделал глоток. Вино приятно растеклось во рту, скатилось вниз по горлу и приятно разносилось по телу.

– Вообще-то в общественных местах у нас и правда запрещен алкоголь. На пляжах тоже.

– Ну во-первых, это абсолютно дикий пляж, а во-вторых, это не алкоголь, это совиньон. Нагревшийся – это правда, но еще не критично. И вообще, ты уже не в России.

Откуда она так хорошо говорит по-русски? Или же это французский, но я так пьян или перегрелся, что отлично понимаю его. Может, солнечный удар, может, она мне снится? Может, я умер и это, черт возьми, рай?

Они сидели на теплом песке, передавая друг другу бутылку вина, и провожали солнце, пока оно окончательно не скрылось за соснами. Она молчала. Все так же в одной лишь рубашке чуть выше колен. На голое тело. Андрей смотрел на ее ноги, едва припорошенные песком, на море, едва-едва гоняющее воду туда и обратно. Он хотел прикоснуться к ней, но боялся спугнуть. Лишь случайные прикосновения пальцами, когда она передавала ему бутылку. И одно стеклянное горлышко на двоих. Непрямой поцелуй, принимающий то его губы, то ее.

Он попытался расспросить ее про русский язык. Но безуспешно.

«Потом, все потом. Или никогда», – ответила она.

Когда окончательно потемнело и на дне оставался последний