Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова
– Мне пора.
– Постой, я пойду с тобой. Уже темно. – Он собирался вскочить за ней как можно быстрее, но после бутылки совиньона тело не слушалось.
– Нет, – ответила она решительно. – Я пойду, а ты останешься здесь. Минут через двадцать можешь тоже идти.
Он не посмел возразить.
Люсьен медленно провела рукой по его щеке, потом отдернула руку и растворилась в темноте. Так же как и в тот вечер, на пляже при отеле.
– Постой, подожди! – крикнул ей вслед Андрей, не смея броситься вдогонку. – Оставь хотя бы свой номер, хоть что-нибудь, я тоже буду в Париже.
Но она уже поднималась по тропинке вдоль сосен и ничего не ответила.
Он наконец стянул с себя футболку и шорты и с разбегу плюхнулся в море. Разогретое солнцем и вином тело зашипело в прохладной воде. Он плыл все дальше и дальше от берега, то и дело погружая голову. Пульс отстукивал в висках, тело горело. Нужно было восстановить дыхание. Нужно было остыть и возвращаться обратно, Элен наверняка волновалась и сто раз звонила ему. Но звук телефона был выключен, виброзвонок отключен, а сам телефон покоился в глубине кармана.
Париж
1
Люсьен вернулась в Париж в самый разгар лета. В липкий удушающий город, откуда все находящиеся в своем уме и достатке старались сбежать как можно дальше.
По пути из аэропорта, едва вынырнув из метро, прямо с чемоданом в руках она зашла в первый попавшийся салон.
– Что, срезать прямо все? – скривил губы в неуверенной улыбке парикмахер, перебирая ее длинные волосы. – Они у вас так красиво выгорели на солнце.
– Прямо все. Еще немного солнца, и они превратятся в солому. Каре и покороче.
– Давайте хотя бы вот так! – взмолился парикмахер. Он держал отточенные ножницы у основания ее шеи, показывая желаемую длину.
«Наверное, повернись я сейчас внезапно и резко – все вышло бы как бывает в итальянских и аргентинских комедиях. Еще одна новелла для «Диких историй». Французскому кино не хватает более смелого юмора, жаль, Мартин так и не понял это».
Люсьен могла бы поехать к своей любимой мастерице, которой доверяла голову уже многие годы. Но ей не хотелось вновь начинать этот разговор. Конечно, она будет спрашивать ее обо всем. Она хорошо знает Мартина и еще пару десятков их общих друзей. А что ей можно сейчас рассказать?
Люсьен сидела в неудобном кресле и смотрела в свое отражение. Неудачный свет подчеркивал легкие синяки под глазами и оттенял свежий загар.
Краем глаза она видела, как по бокам летели вниз ее отстриженные волосы. Сантиметр за сантиметром пролетали годы жизни. Но меньше всего сейчас ей хотелось заниматься самоанализом, она отчетливо понимала, что отстригает все лишнее.
– Вот так-то лучше, – выдохнула она, когда мастер отложил все инструменты и выключил фен.
Она осторожно поднялась из кресла, стараясь не задевать туфлями годы, разбросанные по полу, расплатилась и пошла обратно в город. В кармане побрякивали ключи от квартиры, которую она сняла почти не глядя у сестры старой знакомой. Пластмассовые колесики чемодана едва слышно поскрипывали, словно подпевая ее каблукам.
Вот и все. Вот и новая глава. Или книга. Подумалось ей, когда она остановилась возле нужного дома.
Черт возьми, где же тут вход? Первый этаж здания занимали лавки и небольшое кафе. Она еще раз развернула затертую бумажку, на которой был небрежно написан адрес. Наконец она заметила арку справа от булочной и направилась во внутренний двор.
Две сумки вещей – ее скромное наследство – набитые в основном книгами, одеждой и журналами с ее старыми публикациями – еще пару недель стояли сразу на входе в квартиру, столь небольшую, что заполнили собой весь проход. Она перешагивала их при входе и выходе, не рискуя распаковать свою теперь уже прошлую жизнь длиной почти в шесть лет.
«Как жаль, что здесь нет камина, – усмехнулась она, перебирая свое нехитрое богатство. – Анонсы и рецензии, наверное, неплохо горят. – Ей тут же вспомнился Булгаков и его знаменитая фраза про рукописи. Нет-нет, не горит только великое. А всё это пламя отлично унесет с собой, так же как и все бездарные фильмы, о которых в этих текстах было столько слов. – «“Рукописи не горят” – это так же ошибочно, как “деньги не пахнут”», – посмеялась она про себя.
Еще как пахнут, смотря чем их стирать!
В памяти промелькнул гонорар, который был забыт в заднем кармане джинсов и благополучно постиран в машинке. Вода и порошок почти не повредили купюры, но теперь они благоухали прованскими травами.
«Теперь ты можешь говорить, что отмываешь деньги», – подшучивал тогда Мартин.
Их жизнь была пронизана шутками, филологическими оговорками, которые могли быть понятны только людям, профессионально работающим со словом. Они изобрели свой метаязык, свое арго, недоступное больше никому. Они даже завели словарь – небольшая тетрадка с рецептами, что валяется на кухне у каждой примерной хозяйки, у них же была заполнена не столько названиями блюд, сколько забавными самоизобретенными словами, словами с двойным дном, с игрой смыслов и каламбуров. Он иногда использовал их у себя в сценариях, она – в своих статьях. Теперь же этот язык ей предстояло забыть, стереть из памяти, словно мертвый.
Первые недели в новой квартире она лежала на диване и смотрела на голые, пока еще чужие стены. Их предстояло чем-то завесить, как предстояло завесить всю жизнь, которая начиналась с чистого листа.
Новая квартира, новый номер телефона, новая работа. Исчезая из жизни Мартина, Люсьен старалась стереть все следы, уничтожить все тропинки, что смогли бы случайно привести ее назад.
Как жаль, что нельзя было поменять город. Ей хотелось свободы, чтобы можно было раствориться в городском потоке, среди тысяч лиц, стать мельчайшей незаметной частичкой города. Настоящая свобода возможна только когда тебя никто не знает.
После стольких лет работы в кинематографическом глянце затеряться в Париже, хоть он и огромен, было почти невозможно. Ты мелькаешь то там, то тут, ты привыкаешь, что всегда и везде есть свой человек, способный решить любой твой вопрос. На карте города вырисовывается альтернативная карта из полезных контактов, которая, однако, теперь превращалась в нескончаемую полосу препятствий. Но только как можно променять Париж? Она часто думала про Петербург, город своего раннего детства, но так ни разу и не вернулась туда.
«Золотой парашют», положенный ей после увольнения из «Le Cinema», оказался не таким уж и золотым. Большую его часть она спустила
