Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

— Нет. Я ходил.

— Сань. Тебе не обязательно работать.

Сань не знает, поверила ли она ему. Наверное, она думает, почему ему дали так много денег.

Ингеборг берет купюры и держит их так, словно они живое существо, которое может сбежать.

— Мы с тобой в одной лодке, — говорит она.

Сань кивает, и она гладит его по голове.

— Я понимаю тебя, — говорит она, открывает дверцу печки и швыряет в нее купюры. И остается сидеть на коленях со склоненной головой.

Он видит, как вздымается ее грудь: она глубоко дышит.

Потом поднимает на него взгляд с улыбкой. Материнский инстинкт в ней спрашивает:

— Почему на тебе нет сапог?

— Я ходил, — отвечает он.

— Да, ты ходил.

Она наклоняется и целует подъем его горящих ступней.

И начинает напевать песенку, когда наливает в таз воду, от которой идет пар.

Сань закрывает глаза. Он не уверен, что понимает, почему эта страна одновременно дает и забирает.

56

Бывают моменты, когда Ингеборг счастлива. Например, когда Сань готовит чай, пока она лежит под одеялом. Словно загипнотизированная, она наблюдает за его манипуляциями. У них есть ложка для чая, и этой ложкой он выкладывает чайные листья на тарелку, пока вода закипает. Кипяток из большого чайника он наливает длинной струей в заварочный чайник, закрывает его крышкой, берет за ручку одной рукой, а второй придерживает чайничек снизу, покачивая его вращательными движениями, чтобы вода растекалась по стенкам. Потом он переливает воду из заварочного чайника в другой, такой же маленький, но чуть пошире. Вращает этот чайничек, а потом переливает часть воды в мисочку — ровно столько, чтобы хватило на то, чтобы ошпарить две кружки. Потом он заливает дно заварочного чайника кипятком и медленно ссыпает в него чайные листья с тарелки, доливает еще немного кипятка, закрывает чайничек крышкой, снова осторожно вращает в руках и выливает воду в мисочку. Так он промывает чай. Дальше Сань наливает воду в чайник третий раз, уже одним движением: дымящаяся струя, сначала широкая, постепенно истончается. Пока чай настаивается, он выливает воду из кружек в мисочку. Затем осторожно переливает чай из заварочного чайника в маленький чайник пошире. И только потом разливает чай по кружкам. Сань делает это правой рукой, придерживая крышку кончиками пальцев левой руки. Наконец чай готов. Сань всегда подает его обеими руками и с небольшим поклоном.

— Много вещей отдыхает, — говорит он непонятную фразу, но она ее понимает.

Кажется, будто та тщательность, тот безмятежный покой, с которыми Сань заваривает две кружки чая, отменяют все правила и тревоги, связанные с внешним миром. Они пьют чай, слушая, как за окном просыпается город, словно огромный древний механизм, бесконечно медленно набирающий обороты: скрип тут, стук там, удар, кашель, грохот, крик и шипение. Постоянно требовательная жизнь столицы. А между тем единственная перемена в подвале состоит в том, что снова исходят паром на столе кружки английского голубого фаянса, черты лица Саня становятся отчетливей, а его серая кожа снова приобретает свой золотистый оттенок.

Ингеборг понимает, что на улице метель, по тусклому мерцанию света в окне, нижнюю часть которого затеняет сугроб. В подвале холодно, как в склепе. Нет, холоднее. На окне морозные узоры. Однажды утром кружка примерзла к столу, а вода в тазу покрылась тонким слоем льда. Каждый день Ингеборг начинается с того, что она поджимает пальцы, как только опускает ноги на пол, и похлопывает себя руками по бокам, чтобы согреться. Сань другой. Неважно, как холодно на улице, — он моется так же медленно и основательно, как если бы сидел летним днем на берегу реки в Южном Китае.

Он просит ее не вставать, пока резкий запах раскаленного металла и дыма не наполняет подвал вместе с теплом, распространяющимся от печки. Ей нравится наблюдать, как он сидит на корточках перед печкой и смотрит в огонь. Шевелит в открытой дверце кочергой, и рой искр светлячками устремляется в трубу. Сань подготавливает чайные листья, кипятит воду. Иногда Ингеборг пытается опередить его или помочь, но он настаивает, чтобы она оставалась в постели.

Ингеборг устраивается на работу в булочную Нагельстрема. Она увидела объявление в окне на улице Стор Конгенсгаде: одна из сотрудниц получила травму, и ей ищут замену. Ингеборг рассказала, где работала раньше, и ее приняли на работу. Три недели она затемно приходит в булочную и старательно выполняет все, что от нее требуется. Ни слова жалоб в ее адрес, никаких шепотков за спиной, но когда сотрудница возвращается на работу, прихрамывая, с румяными, словно яблоки, щечками и улыбкой на губах, Ингеборг приходится снять передник и вернуться обратно на Лилле Страннстреде.

Это ее не расстраивает. Она не скучает ни по работе, ни по обществу других девушек. Единственно настоящими кажутся те мгновения, когда они лежат в подвале, за стенами возятся крысы, а штукатурка осыпается на голову. Они живут на деньги, заработанные Ингеборг. Она платит за комнату и пытается растянуть остаток на как можно дольше. Сань похудел. Наверное, она тоже. А еще ее гложет страх, она в этом уверена. Она боится встретить кого-то из знакомых. Боится встретить кого-то, кто скажет, что она живет в грехе. Есть еще кое-что, что поражает ее, когда она ходит по городу. Сколько всего сносят. Возводят не только новую ратушу на площади. Каждый раз, когда она куда-то идет, видит, как что-то собираются сносить. Раз — и в ряду домов появляется брешь. А куда подевались здание и его жители? Пустыри и строительные леса. Целые переулки исчезают в мгновение ока, и пустыри засыпает снег.

Ингеборг сидит дома, а Сань по-прежнему ходит на прогулки, в любую погоду. Чем сильнее дует ветер, чем гуще идет снег, тем прямее он держится. Она этого не понимает. Его косичка за время прогулок индевеет. Можно ли быть одновременно спокойным и не находить себе места? Или же с ним происходит что-то другое, чего она совсем не в силах понять? Может, это даже хорошо? Может, ей нужно это поощрять?

— Сань, — говорит она, — ты не купишь хлеба и фунт картошки?

— Хлеб и картошка.

Он встает. Она объясняет ему, сколько это стоит. Подробно описывает дорогу, хотя, очевидно, он и так знает, куда идти. И все же ей важно все объяснить, важно, чтобы он шел именно этой дорогой, — тогда она будет витать над ним, словно ангел-хранитель.

Ингеборг пересчитывает деньги, но все кончается тем, что она отдает ему все, что было в шкатулке. Целует его так, как обычно делает,