Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

ей удается подхватить ее. Дрожащая рука ставит кружку на середину стола. Обнаженная, Ингеборг садится на стул, громко всхлипывает три-четыре раза и задерживает дыхание. Потом пытается вымыться снова, на этот раз подражая Саню. Она повторяет его движения одно за другим, шаг за шагом.

Когда Сань приходит домой, Ингеборг потеряла счет времени и не знает, как долго пролежала на матрасе. Десять минут? Сутки? Она притворяется, что спит. Прислушивается, но почти не слышит, как он раздевается. Легкий стук ножки стула, шуршание одежды. Ее трогает, что он пытается не разбудить ее своими движениями. Или же им движет не любовь, а больная совесть? Она не слышит, как он приближается, пока его тело не опускается на матрас. Сань ложится рядом с ней, но не прижимается вплотную — боится испугать ее холодным прикосновением. От него пахнет сигарами и спиртным. Должно быть, он провел вечер в чьем-то обществе. Должно быть, он веселился. Она невольно думает, что он невинен, как ребенок.

Ингеборг не двигается. Лежит тихо-тихо и представляет, что ее тело — это кокон, из которого она выскальзывает, чтобы перебраться внутрь Саня.

Гораздо позднее, когда, по ее расчетам, уже давно наступило утро, она более-менее приходит в себя. У нее ничего не болит, только все тело онемело от долгой неподвижности, от невозможности дать себе ощутить боль, заплакать. Все в голове у нее настолько идет кругом, что она уверена: так и есть — идет кругом. Она сливается с Санем, и, пока это происходит, решает никогда не рассказывать ему о случившемся. Когда решение принято, ей кажется, что она понимает кое-что еще. Это — всего одна из бесчисленного количества вещей, от которых ей придется защищать его в жизни.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Копенгаген, 1905–1906 годы

57

Ингеборг находится внутри узкой белой щели. Она выпрямляет спину и вытягивает шею, но не видит ничего, кроме двух белых полос. Все звуки приглушены, словно они — ничего не значащее эхо чего-то происходящего очень далеко. Она на мгновение закрывает глаза и прислушивается к своему неровному дыханию. Ей кажется, что онемение пальцев, боль в плечах и спине, жжение в локтях и бедрах постепенно проходят. Ее многострадальное тело получает свободу, и Ингеборг представляет, как она парит над цветущим лугом. У нее нет ощущения, что она забралась высоко и, словно сокол, видит все из поднебесья. Она легко скользит над травой и цветами, скользит так низко, что ее лицо — всего в ладони от них. До нее доносится аромат цветущих растений, и она не имеет ни малейшего представления о том, куда направляется.

«Значит, вот что чувствуешь, когда умираешь? — думает Ингеборг. — Или так чувствуешь, когда живешь?»

Она открывает глаза. Чердак дома номер восемь на Готерсгаде. Простыни и скатерти, висящие на длинных веревках, натянутых между стропилами, образуют белый лабиринт. Уличный шум кажется благословенно далеким. Цокот лошадиных подков Доносится до нее, будто слабые вздохи на фоне равномерного гула, в который сливается грохот колес по мостовой. Иногда его разбивает тонкий визг трамваев. Когда вечером идет домой, она видит, сколько всего произошло. Деревья возле новой ратуши вырубили, чтобы расчистить место для трамвайных рельсов. Главная пожарная станция, которая всегда напоминала ей грубо сработанный деревянный замок вроде того, с которым играл Петер, внезапно исчезла, и перед ратушей появился фонтан с Драконом. Повсюду заметны мелкие или крупные перемены.

Над головой Ингеборг, на коньке крыши, а может, на трубе, сидит и воркует пара голубей. Солнечный свет просачивается между щелями и расчерчивает полумрак. Ингеборг старается ничего не вешать там, куда падают солнечные лучи, чтобы потом не пришлось снимать с веревок одежду, испачканную птичьим пометом или полосками сажи. Она поставила за дверью на чердак старую доску, которой стучит по стропилам, чтобы спугнуть голубей и крыс. Зимой тут темно и дико холодно. Жесткое от мороза белье качается на веревках, так что ей приходится разламывать его и разминать, пока оно не станет достаточно мягким, чтобы его можно было сложить.

Под крышей, которую часами нагревало солнце, начинает скапливаться тепло. В конце апреля будет год с тех пор, как Ингеборг начала работать на статского советника господина Ингварсена и госпожу Ингварсен. Кроме того, она трудится еще в двух местах, в одном семь месяцев, в другом — три. Работа прачки тяжелее, чем в булочной, но Ингеборг предпочитает тяжелый физический труд в одиночестве натужной вежливости за прилавком. Кучи грязной одежды не требуют общительности.

Белье полно жизни, и это не считая вшей, с которыми Ингеборг пытается бороться. Она смотрит на пятна, на волоски, на прожженные дырочки, серые разводы и потрепанные уголки. Видит и чует дым, еду, пот и кровь. Есть что-то тревожащее в грязной ткани, словно все это — одежда и простыни мертвеца. Вчера мы веселились, а сегодня мертвы. Но в то же время есть в этом и что-то жизнеутверждающее. Скатерти и постельное белье особенно напоминают о том, что все мы одинаковы. Она стирает дорогие скатерти, испачканные хорошей едой, но потребности, желания, жизненный цикл у всех одни и те же.

Она вспоминает Генриетту, с которой работала у придворного пекаря Ольсена, Генриетту, что была помолвлена с толстозадым Эдвардом — мастером несмешных анекдотов. Теперь кажется, будто все это было в другой жизни. Генриетта и Эдвард наверняка уже женаты, и у них родился первенец в предстоящей череде детей-погодков — круглоголовый и любопытный курносый крикун. Ингеборг помнит, как Генриетта говаривала: члены королевской семьи едят пирожные со взбитыми сливками и ими же испражняются. Это более или менее то же самое, о чем свидетельствуют скатерть или простыня.

Но все ли мы одинаковы? Ингеборг сомневается. Как она сама вписывается в теорию взбитых сливок? То, что она делает? Она знает по крайней мере одного человека, кто не такой, как все.

Ингеборг не разрешается пользоваться широкой парадной лестницей с низкими ступенями, ни когда она приходит на работу, ни когда идет домой, ни когда несет белье на стирку. Она должна ходить по черной лестнице — узкой, словно колодец, с высокими крутыми ступеньками, где ей приходится откидываться назад, держа корзину с бельем перед собой над засаленными перилами без лака. Корзина едва-едва проходит между стенами. Если чистое белье задевает стену, Ингеборг приходится его перестирывать. У нее вычитают из зарплаты за каждый испачканный предмет одежды. И еще больше вычитают за испачканную скатерть.

Она нащупывает ступень за ступенью ногой, не отрывая глаз от белья,