В чужих туфлях - Джоджо Мойес

– Ты вернешь сына. Очень скоро.

– Думаешь?

– Знаю. Кажется… – он сосредоточенно нахмурился, словно осторожно взвешивал каждое слово, – я никогда не встречал женщину, которая не боится никаких преград. Я думаю, ты скоро увидишь сына. И, на мой взгляд, ему очень повезло, что у него такая мать.

От последнего предложения у нее на глаза навернулись слезы.

– Почему ты так добр ко мне? – спросила Ниша.

Она остановился на пешеходном островке посреди дороги. – Я больше не собираюсь тебя целовать.

– Зачем мне что-то говорить, просто чтобы тебя поцеловать? Я же не… – как ты там выразилась? – нацелен на выгоду.

Алекс пожал плечами, склонив голову набок.

– Если бы я хотел тебя поцеловать, то просто сделал бы это.

Он отпустил ее. Ниша стояла на тротуаре, среди шума проносящихся мимо машин, и наконец поняла, что понятия не имеет, что на это ответить.

28

Как и ожидалось, сон не пришел, и в шесть утра Сэм, со слипающимися глазами и легкой тошнотой от усталости, оставила дома мужа, который, возможно, им уже не являлся, проигнорировала одежду для работы, которой у нее уже не было, надела спортивный костюм и отправилась в боксерский клуб. В это время там совсем тихо, приходят только энтузиасты, у которых свои стремления и проблемы, и их удары и крики эхом разносятся по почти пустому залу. Сэм разминалась на доисторической беговой дорожке, чувствуя, как протестуют ноги и учащается дыхание, а затем взяла гантели, как и учил Сид. Эти подходы нужны, чтобы заставить мышцы двигаться. Активно вырабатывается молочная кислота, но Сэм не желала пугаться размера взятых гантелей. Сойдя с дорожки, она обмотала руки бинтами, надела видавшие виды и попахивающие перчатки, затянула шнурки зубами и направилась к боксерской груше.

На ней был закреплен груз, чтобы снаряд не сильно раскачивался, и Сэм начала бить – раз-два, раз-два – чувствуя, как разогреваются мышцы, как с каждым ударом напрягается пресс. Один из посетителей посмотрел на нее и отвернулся.

Знакомый уничижительный взгляд мужчины, считавшего, что ей здесь не место, сбрасывающего со счетов женщину, не способную больше вызывать сексуальное влечение. Сэм на мгновение смотрела на его затылок, а затем нанесла мощный удар, который пробрал до самой лопатки. Ей нравилось это ощущение. Она снова ударила, резко, сильно, и вдруг увидела перед собой лицо Саймона. Она принялась осыпать его ударами по корпусу вместо красной кожаной груши, и поняла, что может вкладывать еще больше силы, от плеча, от ног – раз-два. Джеб, перекрестный удар… Лицо исказилось от натуги, пот заливал глаза, и приходилось то и дело вытирать их предплечьем. Она шумно хватала ртом воздух. Сэм уже не было дела, наблюдает за ней кто-то или нет, оценивая паршивую технику ударов. Она сейчас била не грушу, а каждого, кто пользовался ее добротой, принижал ее, смеялся над ней, игнорировал. Она словно вышла на ринг против Фортуны, оставившей ее без работы, с презрением дочери, разваливающимся браком, и удары становились все сильнее.

Она била по трем сообщениям от матери, в которых пассивная агрессия шла по нарастающей, а в последнем было сказано, что отец сам убирает свободную комнату для афганцев и очень хочет знать, что она будет делать, если он упадет и задохнется под хламом. «Ты явно решила наплевать на наши чувства, как и на чувства Фила».

Она била по призраку Мириам Прайс, своему стыду из-за того, что ее уволили, по будущей работе, которой теперь ждать не приходилось. Даже если Мириам знает, кто такой Саймон, в ее компании ни за что не закроют глаза на причину увольнения и отсутствие рекомендаций. Сэм била по собственным неудачам и слабости, усталости и грусти, почти наслаждаясь тем, что плечи ныли, сердце колотилось, и каждая мышца в теле умоляла остановиться.

И наконец, почувствовав, что силы на исходе, а футболка и спортивный лифчик потемнели от пота, она стянула перчатки, размотала бинты и бросила все в корзину. Глядя на побагровевшие костяшки пальцев с чувством, смахивающим на удовлетворение, Сэм направилась в душ.

В пятницу она повезла Андреа на прием к врачу.

Та не возражала, когда подруга заявила, что на сей раз точно зайдет в кабинет вместе с ней. Сэм ехала на фургоне, потому что ее машина по-прежнему не заводилась, а над ним уже несколько дней колдовал Фил. Просить мужа заменить аккумулятор не хотелось. Как и о чем-либо вообще. Она не готова была вновь увидеть, как он холодно смотрит на нее и пожимает плечами, будто ее жизнь вообще его не касается.

Две женщины ехали почти в полной тишине, и не только потому, что Сэм требовалось сосредоточиться на дороге – по сравнению с ее машиной, для узких улочек фургон был слишком велик и неповоротлив, а уж завести его на парковку – и вовсе нервное дело. Но помимо этого, ей не хотелось быть тем человеком, который фальшиво заверяет, что все будет хорошо, и Андреа, конечно же, поправится.

«Ты же сильная! Ты справишься!» Сэм давно поняла: это не те слова, которые нужно говорить человеку с серьезным заболеванием. Тем более, когда врачи не дают никаких гарантий.

Андреа была бледнее обычного; когда она отстегивала ремень безопасности, у нее задрожали пальцы, и Сэм надеялась, что это не предвещало ничего плохого. Эти несколько месяцев она часто ловила себя на том, что вглядывается в лицо подруги, боясь, что та еще больше похудела или ослабла, опасаясь найти признаки, что эта гадость побеждает.

Она отхлебнула черный кофе в зале ожидания, невидящим взглядом уставившись на страницы какого-то журнала, когда назвали имя Андреа. Та жестом подозвала подругу к кабинету. Сэм ощутила одновременно страх и облегчение, что, по крайней мере, больше не придется торчать здесь наедине со своими мыслями и страхами.

В маленьком кабинете они сели, даже не пытаясь улыбаться. Андреа представила их с врачом друг другу, а затем потянулась к руке Сэм и крепко сжала пальцы, пытаясь вложить в это прикосновение всю свою любовь и не думать, что произойдет в ближайшие пару минут, поскольку сейчас решалась их судьба. Мистер Сингх – хирург, лечивший Андреа. Он был с ней с момента постановки диагноза.

Властные манеры и покровительственный, чуть отстраненный тон выдавали человека, который предрешил уже тысячи судеб, объясняя каждому, что именно его ждет. У него очень экстравагантные усы, безупречно накрахмаленная рубашка, а на мизинце поблескивал крупный рубин, чуть врезаясь в кожу. Сэм