Рассказы без хэппи-энда - Виталий Штольман

Празднику быть. Настроение поднялось до небес. Накинув куртку, я вышел на улицу.

Погода просто шептала. Солнце ярко играло лучами на подтаявшем снегу, и было относительно тепло, что было удивительно для начала марта. «Спасибо, вселенная», – подумал я, укладывая коньяк в пакет, стоя на кассе продовольственного.

– Виталий Александрович, это ты с утра, что ль, пить уже собрался?

– Зоя Иванна, не начинайте, у человека праздник.

– Какой это у тебя праздник?

– Всемирный день писателя.

– Так ты только и рассказываешь каждый раз, что ты великий писатель, а где творения твои, принес бы хоть почитать старушке.

– Все будет, Зоя Иванна. Нобелевскую еще мне потом дадут. К вам пришел будущий лауреат.

– Иди уж, – звонко заржала продавщица, своей тональностью пытаясь разбить стекла, – лауреат, блять!

Мне однозначно нужен был приятель для церемонии. Да не простой, а с творческой жилкой. Через две улицы от меня жил поэт на пенсии. Уткин Марк Маркович. Раньше он писал о любви и женщинах. Потому был популярен в узких кругах.

Женщины любили сопли. Женщины любили Марка Марковича. Жена Марка Марковича не любила женщин, любящих Марка Марковича. Марк Маркович завязал во имя любви к женщине-жене. Однако мы частенько пересекались с ним в местном литературном клубе, где он читал из своего старенького, будоража умы женщин, любящих сопли. Нормальный такой дед. Не знаменит. Не богат. Широк душой. И варит самогон.

– Марк Маркович, – тарабанил я в дверь, – Марк Маркович.

– Чего ты орешь, Виталий Александрович, – открыв дверь, сказал дед.

– С праздником, Марк Маркович, – сказал я ему, показав бутылку.

– Это с каким?

– Всемирный день писателя.

– Так я ж поэт.

– Ну и чего?

– Согласен. Ты ж писатель. Одного нам за глаза, чтобы возлить прекрасную жидкость в свои черные души, – нараспев исполнил Маркович.

– А у тебя своя прекрасная жидкость есть? Уж очень хороша она для ноток творческих, коими поют наши сердца.

– Есть, но пошли отсюда, а то бабка моя вернется, и начнется третья мировая война, где мы с тобой станем ее первыми жертвами.

– Логично. Пошли ко мне. Женьки часов до шести не будет точно.

– Отличная идея, мой друг, – воодушевился Маркович.

Вернувшись ко мне домой, мы решили, что такой великий праздник не должен проходить в четырех стенах, ибо свобода мысли творческого человека не знает рамок и границ. Решено было провести его на крыше за чтением стихов и рассказов под музыкальные тона трехзвездочного коньячка и самогоночки многолетней выдержки. Выдержка же поэта и писателя оставляла желать лучшего. Душа требовала, чтобы ее согрели. Согрели изнутри и чем-нибудь горячительным.

На люке, ведущем на крышу, был амбарный замок, но у старого лиса всегда есть козырь в рукаве. Когда я брал ключ в домоуправлении, чтобы поставить антенну, то предусмотрительно сделал дубликат. Знал же, что когда-нибудь пригодится.

Я читал рассказы, Маркович – стихи. В паузах мы размышляли о высоком. Это ли не настоящее счастье. Счастье – быть услышанным и понятым. Счастье – говорить с человеком на одном языке. Маркович верил в мой потенциал и величину мысли, но в это не верили люди. Одно за другим мне отказывали издательства, а на призывы, что я новый Оруэлл или Буковски, лишь ехидно улыбались. Суки. Так и умирают непризнанные таланты. Такие же суки не признали и Ван Гога. Человек умер, а лишь потом стал всемирно известным.

– Маркович, ну вот где справедливость?

– Ван Гог – да, мужи-и-и-ик. А знаешь, почему он творил такие гениальные вещи?

– Ну.

– Потому что бухал и видел мир в своих красках. Ими и рисовал.

– А люди не видели.

– Вот ты, Виталий Александрович, хороший писатель. Пишешь добротно, резко и на злобу дня рубишь правду-матку. А почему ты неизвестен?

– Они не готовы еще. Я просто опережаю свое время.

– Вот-вот. Буковски заметили только после 50. А тебе сколько?

– 35, Марк Маркович.

– Красивая цифра. Звучит как тост.

– Ну! Будем!

– Ну вот, о чем это я. Ах да. О, Буковски. Ты пиши, пиши. Потом и тебя заметят.

– Думаешь?

– Сто процентов. Это ж дело одного произведения. Одно выстрелит, и все – считай, успех.

– А остальные потом будут читать?

– Ага. Издатели, как акулы, будут кружить вокруг, чтобы отцепить кусок пожирнее. Даже неизданное издашь.

– У меня там еще очерков куча.

– Я помню. Они вполне себе. Вот в кучу соберешь и сборником выпустишь.

– А схавают?

– Будешь популярным, схавают все что угодно.

– Поверю на слово старому литературному волку.

– Только ты издательствам сильно не верь. Они объебывают нашего брата, будь здоров.

– Плеснуть еще?

– Плесни. Они оставляют тебе четверть цены, а то и меньше. Куда это годится?

– Знаю. Суки вообще.

– Ты пишешь, стараешься, тратишь свое время, а зарабатывают они. Они, а не ты.

– Я как-то в издательство книгу скинул. Заполнял их чертовы формы на сайте полчаса. Так мне через пять минут ответ на почту пришел. Знаешь какой?

– Какой?

– Иди-ка ты в самиздат! Представляешь? То есть там робот прогнал мой роман через какие-то параметры и послал меня к едрене фене.

– Не, ну это бесчеловечно!

– Они называют нас самотеком. Представляешь? Слово-то какое еще унизительное – «самотек».

– Говорю ж, суки!

Тут Марковича повело.

– Э-э-э-э-э, смотри наеб… нешься.

Сила гравитации и вливания в разум отправили поэта к земле. Он споткнулся о парапет и так нелепо свалился.

– Маркович, ты там живой? – выглянул я с крыши.

Ответа не последовало. Поэт лежал на снегу и не шевелился. Учитывая, что дом-то трехэтажный, надежда оставалась. Я рванул вниз, но увы. Тело поэта было бездыханно.

– Блять, блять, блять, что же делать? – орал я, наворачивая круги. – Скоро Женька еще вернется.

Приход жены и ее скалка волновали меня больше, чем подозрения в убийстве. Приехавшие полицейские спасли меня от расправы и увезли в отделение на допрос. Ненадолго. Скоро меня выдали жене лично в руки. Бонусом шел протокол за распитие.

Она явно была не в настроении и орала всю дорогу до дома, орала и дома. Пытался ей объяснить, что это просто трагическое стечение обстоятельств и это пойдет на пользу творчеству Марковича, ведь поэтов после смерти читают значительно лучше, чем при жизни.

Был непонят. В ход пошла сковородка. Что-то новенькое, но тоже больно. Зачем я женился на этой черствой женщине? Как можно не понять трагедию тонкой души писателя, только что потерявшего друга?

Я открыл глаза от звука кукушки в часах. Эта стерва раскаркалась, знаменуя, что день уже в самом разгаре. Одиннадцать. Жена уже ушла на работу, а я никуда не собирался. Прелести жизни писателя. Ты встал и уже на работе. Ведь окружающий мир дарует тебе почву для новых творений.

Взгляд мой случайно задержался на навесном календаре. 4 марта. Просто день. Обычный день моей обычной и никчемной жизни непонятого и неизвестного писателя.

Сын

Он брел по городу без цели. Таков смысл его жизни. На улице стояла жара, но он был довольно-таки тепло одет. Ведь оставить вещи ему попросту негде. Словно странник с котомкой, он шел по миру. Миру жестокому и страшному. Миру, который его сломил. Миру, который отправил его на самое дно. Сил выбраться оттуда не было, а позже пропало и желание. Ведь человек ко всему привыкает.

Летом тепло и можно поспать в тихом уголочке, а днем – снова бродить. Бродить и искать. Еду. Бухло. Деньги. Деньги, которые пойдут на еду и бухло. Вернее, бухло и еду. Тут надо расставлять приоритеты. Забыться, залив черноту души, важнее, чем есть. Человек живет без еды 30 дней. Без бухла он не выжил бы и дня. Этот мир слишком страшен для того, чтобы смотреть на него трезвыми