Рассказы без хэппи-энда - Виталий Штольман

– Как это нельзя? – буквально кричала моя душа.

– Категорически.

– Да ну, бред какой-то.

– Я вам все сказал, а дальше сами решайте. Последствия могут быть катастрофическими.

Катастрофически будет не пить. Как отказаться от того, что было со мной всегда? Как отказаться от того, что делало мою жизнь лучше?

Пройдя каторгу диеты пареного и вареного, я вернулся к своей алкогольной карьере. Так просто меня не взять. Но что-то было уже не так. Похмелье было все тяжелее и тяжелее. Часто пьянки минусовали два дня из моей жизни – во время и после. В ГОСТе это воздействие называется стойкостью. Стойкость ушла, а похмелье превратилось в пытку, которую я все чаще стал проводить, обнимаясь с фарфоровым другом. Близость эта не приводила в восторг. Но организм настаивал. Душа же просила веселья и приключений. Однажды с похмелья я чуть не помер. Это была совсем не шутка. Предсмертная агония выворачивала мой организм наизнанку. А в голову с особой ненавистью молниями бил Зевс. Когда меня попустило, я четко понял, что на этом все. Моя цистерна выпита, а путь самурая из клана граненого стакана закончен.

Через месяц своего воздержания я был максимально зол на все вокруг. Я лаял, как собака. Как злая собака. Как самая злая собака в мире. Я думал, что схожу с ума, но приступ злости прошел, как и желание пить. Однако организм предательски выделял желудочный сок, учуяв запах из пивной лавки. Эх, сейчас бы кальмарчиков, да с рыбкой, но как без пивка. Надо менять маршрут.

Я ненавидел праздники, дни рождения и прочие застолья. Там все пьют. А я не пью. Воин стакана и бутылки обречен на пожизненные муки и страдания. Как можно наблюдать, как пьют другие?

– А ты че не пьешь? Закодировался?

– Типа того.

– Так давай проверим, налейте Никитосу!

– Пошел ты, а если я кони двину?

– Не двинешь.

– Не сегодня.

– Душнила, фу таким быть!

И так каждый раз. Я врал людям. Я врал себе. Мне нравилось пить, пить нравился я, но в нашей шведской семье был третий лишний, который имел определяющее право голоса. Мой организм. А помирать я не хотел. Было еще много дел.

На каждой пьянке я мог сидеть аккурат 1,5—2 часа. Затем они переходили на алкогольный русский и связь мыслей с логикой пропадала. Их волна не сочеталась с моей. Я – про унылость и скуку, они – про веселье и шабаш. Я – чертов зожник и шпион, слушающий их синие тайны, они – алкаши и приятные члены общества.

Как-то на трезвую голову все это блядство выглядело по-другому. Одни пили, потому что не умели веселиться иначе, другие – с горя, а третьим – просто нравилось пить. Как вы меня все бесите! Вы даже не представляете насколько!

– До свидания, я пошел!

– Никит, ну ты чего, только ж начали.

– Я пошел!

– Куда вот тебе сейчас надо?

– А я должен оправдываться?

– Да хорош тебе, посиди еще полчасика.

– Всем спасибо, но мне и правда пора.

– Вот ты душнила и обломщик. Вот старый Никитос нам нравился больше, – скандировала толпа.

– Времена меняются. До свидания.

И так каждый раз. Каждый ебаный раз.

У двери на уши обязательно присаживался особо синий товарищ, которого не покидала надежда, что ты не уйдешь. Но ты уже все решил. Решил давно и надолго.

– Да ну, ты чего?

– Все, Вань, давай.

– Дава-а-а-ай, – он пожимал тебе руку и продолжал: – Никит, ну все нормально, ты ни на че не обиделся?

– Да нет, все, пока.

Он снова тянул руку, чтобы попрощаться снова, но уже финально.

– Ну точно не обиделся?

– Да не, все норм.

– Ну давай, – с грустью в глазах он закрывал за тобой дверь.

Когда я выходил из подъезда, в моих губах оказывалась сигаретка.

«Как же она прекрасна, – проскакивала мысль, – курить мне пока доктор не запретил. Мне нравится теперь курить».

И так каждый раз. Каждый ебаный раз.

Но это все не то. Из меня выдернули частичку души, и это ничем не заменить. Это трагедия маленького человека. Маленького человека, который любил пить. Трагедия вселенского масштаба. Трагедия. Трагедия. Трагедия.

Интерлюдия

– Ты че народ обманываешь, Штольман?

– Жень, чего ты орешь-то опять? Чего не так?

– Когда ты это бросил пить, фантазер? Ты как в школе пить начал, так и не просыхаешь.

– Так это мне друг рассказал.

– Да знаю я всех твоих друзей. Кто сидит, кто помер уж, и трезвенников среди них нет.

– Как же нет? А Саня? Саня – нон-фикшн-писатель.

– Что еще за Саня?

– Да я не помню его фамилию, но мы часто тусуем в литературном клубе. Это самый крутой чувак из тех, что не пьет.

– И много ты знаешь тех, кто не пьет?

– Ну, Саню!

– А еще? – строго сказала Женька.

– Ну ладно-ладно. Все.

– А че ж ты не стал как Саня?

– Да ну его на хер, это ж скучно и невесело.

– Виталий Александрович, а ты что, снова меня бесишь?

– Отстань, женщина. Ты не понимаешь тонкую душу писателя.

– Я сейчас встану и возьму что-то тяжелое.

– На работу устраиваться не буду. У меня великое будущее.

– Я разведусь с тобой, понял? Особенно после твоего Дня писателя.

– Ну сразу ж не развелась, значит, все хорошо.

– Очень даже зря!

– Кстати, из этого выйдет отличный рассказ.

– Ты серьезно? Будь проклят тот день, когда я встретила тебя.

– У нас одна школа в городе. Выбора не было, – хихикнул я, за что получил осуждающий взгляд жены.

– Надо было перевестись в параллельный класс.

– Нет, Жень, это судьба.

– Хуедьба.

– Ты – жена великого писателя.

– О твоем Дне писателя знает теперь весь подъезд. Да что уж тут, весь район. Даже в газете писали.

– В какой? В «Вечерних Люберцах»?

– Ну да.

– Это точно отличная идея для рассказа.

Я резко встал, поцеловал жену в лоб и побежал включать ноутбук.

– Ты у меня самая умничка. За то и люблю. Муза.

– Ох и подлиза, Штольман! Бесишь!

Затем я вернулся, чтобы взять бутылку коньяка из холодильника для эмоциональной окраски идеи, но его охранял злой Цербер.

– Куда-а-а-а-а? – завопила Женька – и пошла выливать коньяк. Это бесчеловечно, но противиться я не стал. Не дурак я и не враг себе. После Дня писателя лучше стоит пока залечь на дно. Желательно в Брюгге. Там она точно не будет выносить мозг.

День писателя

Я открыл глаза от звука кукушки в часах. Эта стерва раскаркалась, знаменуя, что день уже в самом разгаре. Одиннадцать. Жена уже ушла на работу, а я никуда не собирался. Прелести жизни писателя. Ты встал и уже на работе. Ведь окружающий мир дарует тебе почву для новых творений.

На душе появилось какое-то неожиданное ощущение. Ощущение ожидания чего-то хорошего и безмятежного. Ощущение свободы потока мысли. Взгляд мой случайно задержался на навесном календаре. 3 марта. Ах, вот оно что! Всемирный день писателя. Это хорошо. Сегодня у меня есть лицензия, чтобы нажраться. Сегодня у меня профессиональный праздник. Моя любимая женщина не любит, когда я пью, и часто грозит мне скалкой. Кто вообще придумал бить мужей скалкой. Кто стала той первой агрессивной особью, испробовавшей кухонный элемент не по назначению?

Дома выпить было нечего. Моя любовь предусмотрительно выливала все в унитаз. В таких случаях я завидовал рыбам и микроорганизмам, у которых начиналась коньячно-водочная сиеста на макроуровне. Ну где-то есть ее заначка. Где же она? Где? Если дернуть оттуда немного, то она ничего и не заметит. Просто по умолчанию День писателя не может пройти всухую.

Люберецкий Шерлок Холмс начал свое расследование. Под матрасом – нет. В шмотках – нет. В вытяжке – нет. Чтобы понять, где спрятаны деньги, надо думать, куда бы я их спрятал сам. До того, как пропил бы. Так, так, так. Бинго! Когда я отодвинул нижнюю дощечку за шкафом, мне открылась