Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

останавливается, Ингеборг выходит под дождь из-под навеса станционного здания навстречу Теодору, который изменился настолько, что она могла бы спокойно пройти мимо него на улице, не узнав. Крупный краснолицый и широкоплечий мужчина превратился в сгорбленного старика, с трудом передвигающегося, опираясь на трость. Он поднимает голову, и лицо искажает кривая улыбка, не столько обращенная к Ингеборг, сколько словно бы подводящая итог всей его судьбы. Голос Теодора срывается с глубокого баса на неверный писк. Он передает привет от домашних. Да, у всех все хорошо. Оно ведь приближается. Рождество. Благая весть. Что да, Рождество. Это все. В остальном он задумчив и молчалив. Ингеборг косится на его землистое лицо.

Они получили разрешение пригласить отца Ингеборг и тестя Саня Вун Суна в самый маленький кабинет ресторана гостиницы «Дания». Ингеборг испекла печенье, накрыла круглый стол белой скатертью и поставила на нее наименее исцарапанные и побитые тарелки и стаканы. Теодор приветствует Саня сдержанным кивком, делает вид, что не слышит, куда Ингеборг хочет его посадить, и вместо это садится как можно дальше от зятя. Сань приносит чай, пар от которого поднимается к потолку танцующими серыми нитями. Можно подумать, что трое взрослых играют в каком-то странном спектакле, настолько они неподвижны и молчаливы. Только Соня и Оге беззаботно бегают вокруг столиков и порой проносясь совсем рядом со стулом дедушки, который не обращает на них никакого внимания. Ингеборг позволяет детям подходить к вазочке с печеньем чаще, чем собиралась, в надежде, что Теодор заметит их у стола, положит руку им на голову, скажет что-нибудь, да просто улыбнется.

— Фрегат «Ютландия» стоит в порту, — говорит Ингеборг, чтобы сказать хоть что-то, и слышит нотки патриотической гордости в своем голосе: она защищает свой образ жизни. — На судовой верфи Буля, на ремонте, — добавляет она.

— Вот как.

Половина лица Теодора остается неподвижной, что бы он ни делал и ни говорил, словно какая-то часть его протестует против поездки во Фредериксхавн.

Ингеборг не в состоянии выносить молчание. Сань может сидеть в тишине часами, а Теодору, очевидно, нечего сказать, он то ли погружен в собственные мысли, то ли дремлет прямо за столом.

За последние дни Ингеборг вела многочисленные беседы в своем воображении. Она представляла — всякий раз по-разному — тот момент, когда Теодор спросит, не хотели бы они переехать домой в Копенгаген, быть может, даже в квартиру семейства Даниэльсен. Ингеборг мило улыбнется и скажет, что тут речь идет о важном и непростом решении — ведь им так хорошо живется тут, во Фредериксхавне. Они, Ингеборг с Санем, конечно, от всей души рады предложению Теодора, и они непременно обдумают возможность вернуться в Копенгаген. Но все эти разговоры — чистой воды фантазия, далекая от того, что на самом деле происходит за столом. Эта встреча вообще совсем не похожа на то примирение, которое она представляла. Она чувствует, что даже не может рассказать, что снова беременна, — это будет неуместно.

— Дома все хорошо? — спрашивает Ингеборг, потому что кто-то же должен что-то сказать, потому что отец ничего не рассказывает и потому что она все еще надеется.

Теодор смотрит на нее с явным изумлением.

— Да, — кивает он. — Да, да.

Спустя мгновение он добавляет:

— На Слотсхольмене начали восстанавливать замок Кри-стиансборг.

Между ними стоит нечто гораздо большее, чем замок, чувствует Ингеборг. Дождь кончился, и она раздумывает, не предложить ли Теодору прогуляться: они могли бы пройти мимо порта и глянуть, как продвигается ремонт «Ютландии», но его тяжелое дыхание и нездоровый вид останавливают ее. Кажется, каждое лишнее движение станет для отца болезненной пыткой.

К тому же она чувствует, что сейчас, пока они трое сидят за столом, у нее есть последний шанс что-то сказать.

Наконец Теодор сам начинает беспокойно ерзать, будто Оге и Соня щекочут дедушке спину и шею, а он им подыгрывает. Внезапно он замирает. Опускает голову и смотрит на Саня долгим, почти молящим взглядом, а потом протягивает ему свою костистую, но все еще огромную красно-синюю ладонь.

У Ингеборг колотится сердце в груди под воскресным платьем. Все происходит без слов. Пожав Саню руку, Теодор словно спешит закончить свой визит. Он косится в окно, смотрит на карманные часы, стукается каблуками о ножки стульев.

Повозки, обычно стоящие перед кирпичным зданием вокзала и ожидающие пассажиров и грузы, еще не прибыли. Они пришли задолго до отхода поезда, и Ингеборг молча сидит на скамейке с видом на железнодорожные пути рядом с этим человеком — ее отцом.

— Передавай всем привет, — говорит она.

Взгляд Теодора постоянно устремлен в том направлении, откуда должен появиться поезд. Он нетерпеливо ковыряет землю тростью, то и дело тянется за часами в карман жилета. По обе стороны железнодорожного полотна идет широкая длинная полоса, лишенная растительности, так что пути видны, насколько хватает глаз. Ингеборг замечает, что рука Теодора, покрытая старческими пятнами, слегка дрожит.

— Я очень нервничала перед твоим приездом, — говорит она.

— Но он не нервничал.

— Нет, Сань никогда не нервничает. В этом смысле он не похож на нас. Но ему не все равно, что думают о нем люди.

Когда черная точка поезда появляется на горизонте и рельсы начинают едва заметно гудеть, Теодор тут же поднимается на ноги. И все же он остается стоять у скамьи, пока состав вырастает, приближаясь. Пар из паровозной трубы становится заметным на фоне неба, а воздух наполняется усиливающимся гулом. Теодор вертит головой, стучит несколько раз тростью по земле, словно пробуя, безопасно ли на нее ступать.

— Ингеборг, — выпаливает он наконец, — тобой управляют чувства!

Ингеборг поражена, но все же ей удается выдавить:

— Не всеми ли нами что-то управляет?

Теодор бросает на нее удивленно-испуганный взгляд. Он бочком, по-крабьи, спешит к поезду, стараясь не поворачиваться к ней спиной. Только уже стоя обеими ногами на ступеньках вагона, он начинает говорить, тихо и монотонно. Проходит мгновение, прежде чем Ингеборг понимает, что речь идет о ком-то, кого она знает. На Даниэльсенов обрушились сплошные несчастья. Петер погиб на учениях в Слагельсе от случайного выстрела. У снохи Сигрид случился выкидыш в результате осложнений во время первой беременности, и теперь она не может иметь детей. Дортея Кристина уже год не встает с постели, вся пожелтела, у нее вздулся живот и неизвестно, выживет ли она.

Долго после того, как поезд ушел в южном направлении, Ингеборг стоит на перроне Фредериксхавна с чувством, словно увозят один из ее жизненно важных органов — только не сердце, точно не сердце.

Ноги несут ее в порт, ей хочется бросить