Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

Ингеборг никогда раньше не гуляла одна по молу. Она предпочитает сады и парки вроде Плантагена, разбитого во Фредериксхавне для отдыха на природе, вроде дачных садов и огородов на Энгхавеплас или небольшого сквера у ратуши, то есть места, где можно гулять по дорожкам под кронами деревьев. Это Саня притягивает вода. Но сейчас что-то толкает ее вперед по променаду. Она удивлена, как сильно тут дует: ветер рвет подол ее платья, и не держи она шляпу обеими руками, ее бы унесло к черту на кулички. Она с трудом шагает вперед наперекор ветру.

Ингеборг знает, что Сань может часами стоять и зачарованно смотреть на волны, бьющиеся о мол. Она спросила, и он подтвердил, что море в Кантоне совсем другое. Даже в Копенгагене оно другое. Сама она не чувствует ничего кроме страха, когда стоит на конце мола лицом к морю. Эта мощная необузданная стихия. Пенные брызги фонтанами взлетают над водой, словно белые птицы. Даже в промежутке между двумя волнами воздух насыщен влагой, пощипывающей кожу. Она облизывает губы, чувствуя вкус соли, и начинает громко говорить сама с собой. Она едва слышит собственные слова за шумом кипящего прибоя, но продолжает говорить. Теодор Даниэльсен приехал к ней, Ингеборг Вун Сун, потому что думает, что ее муж-китаец проклял их семью. Думает, что он — ведьмак. Теодор Даниэльсен отправился в путь только затем, чтобы смягчить чужеземного колдуна, а не для того, чтобы увидеть своих внуков, зятя или названую дочь. А она сама — наивная дурочка, которой управляют чувства.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Берлин, 1910–1916 годы

74

Сань не поднимает взгляда, пока пересекает улицу и встает на другой ее стороне. Он намеренно смотрит вниз, когда вытаскивает сигарету из портсигара, постукивает концом по крышке, сует сигарету в рот, а портсигар обратно в карман халата, когда подкуривает сигарету. И только после этого он наконец поднимает глаза. Этот его утренний ритуал занимает столько времени, сколько нужно, чтобы выкурить пир сигареты.

В первые дни он выкуривал три-четыре штуки, стоя на этом самом месте на противоположной стороне улицы. Стоял и, словно загипнотизированный, рассматривал узкое здание с табличкой над желтой филенчатой дверью между двумя бордово-красными оконными рамами.

Сань держит сигарету перед лицом так, что дымовая завеса колышется перед буквами вывески, будто это туман в долине, испаряющийся под лучами солнца. Юный путешественник обнаруживает долину, а в ней — город с блестящими красными крышами, и никогда еще юноша не чувствовал себя таким сильным и живым. Сань не знает, откуда у него в голове возникает эта картинка: видел ли он ее на каком-то живописном полотне, или она из истории, которую он слышал, или это что-то, что ему приснилось. Но это его жизнь, а на противоположной стороне улицы — его ресторан.

Несмотря на бесконечные безуспешные попытки открыть свой ресторан на датской земле, Сань годами с несвойственной ему многословностью описывал, как заведение должно выглядеть снаружи и внутри. «У Вун Суна». Он знает, что многократно повторял одно и то же, говоря с Ингеборг и сам с собой, словно ему необходимо было раз за разом строить еще более великолепный замок из песка перед закрытыми дверями властей в Датском королевстве. «У Вун Суна». «У Вун Суна». «У Вун Суна». Когда Саню удалось получить помещение под ресторан на Зибельштрассе, он потратил почти весь день на то, чтобы сделать вывеску. Когда он отступил назад, чтобы рассмотреть ее, у него на глаза выступили слезы. Вег Wung Sung[15]. Но это были неправильные слезы, и пока положенная на два стола вывеска еще сохла, он передумал. Сань уничтожил ее, разломал на мелкие кусочки, которые один за другим побросал в печку, безмолвным свидетелем стоящую в углу ресторана. Сидя на низкой табуретке, он наблюдал, как вывеска горит, а с нею — и часть его самого. Он и сам не заметил, как с чем-то безвозвратно опоздал. Тогда Сань обратился к единственному, что у него было, но ему не хватило смелости назвать ресторан «Ингеборг». Эта мысль пугала его, так же как когда-то в детстве он пугался, когда не мог разглядеть мать в людской суете на рынке в Кантоне. Мать, которая теперь стала для него безликой. И пока пламя еще отбрасывало тревожные тени на стены и стол, Сань закончил новую вывеску. Важно не то, что есть, а то, о чем идет речь. Если первая вывеска говорила о нем самом, эта, новая, все равно говорила об Ингеборг. Пунь и двое других китайцев помогли ему закрепить вывеску над желтой дверью. Сань стоял на тротуаре напротив. Он и пальцем не пошевелил, куря одну сигарету за другой.

«Копенгаген».

У Ингеборг слезы выступили на глазах, когда она пришла и увидела вывеску.

Сань закуривает вторую сигарету. Каждый новый день в Берлине он начинает с того, что смотрит на свою вывеску. «Копенгаген». Когда он стоит вот так, порой он вспоминает отца, то, как тот вонзал в мясо нож, его насмешливые гримасы, его «пусть регент будет регентом».

Сань переходит улицу, осознавая каждый шаг: он входит в свою жизнь.

Он отпирает дверь дома на Зибельштрассе, 25.

«Копенгаген» находится в районе Шарлоттенбург, в западном конце Зибельштрассе, рядом с впечатляющей новой гимназией Поммерна — она напоминает церковь своей башней, красным гранитом стен и высокими стрельчатыми окнами. На каждой из четырех сторон этой башни помещены часы, наверное, чтобы напомнить ученикам: где бы они ни находились, опоздание неприемлемо. Сань чувствует то же самое: опоздание неприемлемо.

Ресторан находится рядом с Дройсенштрассе, перпендикулярной Зибельштрассе, но даже боковые улицы в Берлине такие же широкие, как проспекты в Копенгагене, а главные магистрали словно улицы Кантона, Копенгагена и Фредерикс-хавна вместе взятые. Автомобили и конные повозки караванами движутся по ним; по широким тротуарам снуют толпы пешеходов; пассажиры стоят, плотно прижатые друг к другу, в вагонах надземной железной дороги. Повсюду люди, и если бы Саню захотелось погулять — он бы мог до усталости бродить по этому городу.

Берлин напоминает Саню осьминога. Того самого осьминога, которого он в детстве видел в порту. Осьминог лежал в сети рыбаков, совершенно спокойный по сравнению с отчаянно трепыхающимися вокруг него рыбами. Глаза, похожие на два шара, мигали за ячейками сети на огромной голове