Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Таким Сань представляет себе Берлин — чем-то лишенным тела, состоящим только из огромной головы и колоссально длинных щупалец. Улицы, прямые, широкие и бесконечные; тянущиеся одна за другой эстакады надземной железной дороги; а еще эти гигантские архитектурные сооружения, современные и в то же время древние, словно дворцы римских императоров, вздымающиеся вертикально вверх. Мировая столица, и в то же время — пульсирующее, чуждое этому миру создание. Центр без центра.
— Он опасен? — спросил тогда Сань про осьминога.
— Нет, — ответил рыбак с беззубой улыбкой. — Не опаснее, чем все остальное, от чего тебе нужно держаться подальше.
Сань окидывает взглядом зал ресторана и встает у окна, самого дальнего от входа. Отсюда полоска утреннего солнца высвечивает одну сторону поперечной улицы, застроенной высоченными серыми доходными домами. Кажется, эти здания ежедневно, круглый год без остановки выплевывают из дверей людей. Мужчин, женщин и детей. Входные двери и ворота только-только успеют закрыться за одним человеком, как другой уже открывает их. Люди высовываются из окон, кричат, машут руками, спускают вниз судки с обедами, инструменты и всякую всячину тем, кто стоит на запруженном толпой тротуаре.
Сань отворачивается от окна, устав от людей, и идет между столиками, скользя двумя пальцами по их лакированной поверхности и дальше, по спинкам стульев. До открытия «Копенгагена» еще час, согласно табличке у входа. Три квадратных столика стоят у окон, выходящих на улицу. За ними хватит места для троих. Или четверых, если отодвинуть столики от окон. Еще три столика такого же темного дерева расположены в среднем ряду, и наконец, два круглых стола побольше в заднем ряду, параллельно прилавку с витринами для пирожных и разных сортов чая. На стене справа висят полки для посуды. Под ними — старый ящик из-под пива, на котором стоит примус. Все остальное спрятано под прилавком.
Позади прилавка за тканой занавеской находится узкая кухня без окон с парой конфорок на столе, выступающем на десяток дюймов в дверной проем, так что Саню и Ингеборг приходится боком протискиваться на кухню, откуда можно выйти прямо во двор, у двери стоят мешки с рисом и рисовой мукой. Все тут будто сошло с картинки, которую Сань долго рисовал у себя в воображении.
Ингеборг задрапировала деревянные панели в ресторане тканями, на которых Сань сделал надписи. Она попросила его нарисовать акварели, чтобы украсить ими стены, но он выкрутился, попросив о помощи Пуня. Тот раздобыл две серии картин, одну с бамбуком, а другую с горными пейзажами, — по четыре акварели в каждой. Под потолком ресторана висят красные бумажные фонарики с пословицами и поговорками, выведенными Санем каллиграфическим почерком. Он выписал их так изящно, как смог, не думая о том, как много или как мало они для него значат. Это были выражения, первыми пришедшие ему на ум, без всякого порядка или связи, будто имена детей, с которыми он когда-то ходил в школу.
Когда у тебя всего в избытке, готовь умеренность.
Когда ты доволен тем, кто ты такой, не сравниваешь себя с другими и не соревнуешься с ними, ты заслуживаешь всеобщее уважение.
Природа не торопится, но в ней все совершенно.
Нет ничего мягче и гибче воды, но ничто не может устоять перед ней.
Благородный человек знает, что правильно. Низкий — что будет легко продать.
Истина всегда противоречива.
И последнее, прямо над прилавком:
Путешествие длиной в тысячу миль начинается с одного шага.
Практически каждый день кто-то из посетителей спрашивает, что значат надписи иероглифами. Сань переводит на смеси немецкого, английского и языка жестов, и посетители смеются или задумчиво кивают. Скоро здесь снова появятся гости — ресторан не будет забит под завязку, но и не останется пустым. Они находят дорогу сюда, берлинцы. Мужчины, сидящие у окна с тарелкой супа и газетой. Подружки, болтающие и разглядывающие интерьер ресторана. Те, кто сидит, согнувшись над столом, и пишет в блокноте. Парочки, пришедшие попробовать экзотическую кухню и хихикающие при виде китайских палочек в пальцах друг друга. Сань обожает встречать гостей, в этом так много жизни.
Мимо окна проскальзывает тень — этот маленький плотный человечек хорошо знаком Саню. Он слышит бряканье дверной ручки, чувствует дуновение ветра, несущее с собой мягкую какофонию звуков: шум моторов, крики, стук подков, — которая затихает, когда дверь закрывается.
Пунь.
— Доброе утро, Пунь сяньшэн, — говорит Сань.
— Сегодня доброе утро, — отвечает Пунь. — А вчера в китайском клубе я думал: давненько уже я не видел нашего хорошего друга Вун Сун Саня. Зайду-ка я завтра в ресторан «Копенгаген» и узнаю, как у него дела. И вот я тут, так что как у тебя дела?
Пунь открывает одну ладонь в неприметном жесте, в другой руке он держит сверток в коричневой бумаге.
— Спасибо, что зашел, и спасибо, что спрашиваешь, — отвечает Сань. — Все мы живы-здоровы. И мой сын тоже.
Пунь низкорослый и плотно сбитый, словно борец. Халат чуть не лопается на широких плечах: под ним скрываются мощные мускулы и чуть обвислая кожа. Саню по-прежнему трудно определить возраст этого человека. Пунь носит маленькие круглые очки, сидящие на плоском, кажущимся бескостным носу. Зато у него высокий выпуклый лоб, нависающий над умными глазами с острым взглядом, который чуть смягчает улыбка на пухлых губах.
— Не хочешь чашечку чаю?
— Есть в жизни вещи, от которых никогда нельзя отказываться. Чай — одна из них. Я принес небольшой подарок на счастье тебе и твоей семье. Питайю.
Сань разглядывает толстый коричневый пакет на прилавке.
— Пунь сяньшэн, как тебе удается раздобыть питайю здесь?
— Скажем, мне дал ее один человек на улице. Понимаешь, Сань? Китай очень далеко, и все же он рядом, прямо за углом.
С этими словами Пунь усаживается за круглый стол, стоящий ближе всего к прилавку, на свое излюбленное место на стуле, обращенном к улице.
В Берлине есть небольшая диаспора китайцев, и Пунь знаком с ними всеми. Когда Сань с семьей переехал в Германию, его взяли на работу в китайский клуб
