Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Ну да всегда останется публика, который плевать на Шекспира. Такой подавай что-нибудь поимпозантнее. Вроде: «Дешево. Пикантно. Вполне прилично. Не картинки, а малинки! Не странички, а клубнички! «Ловля блох на батистовой комбинации» и другие панорамы».
Пытливый ум циника мгновенно препарировал прошедшую мимо молодую даму, но, покорный железной дисциплине, Босняцкий бегло посмотрел на часы и решительно направился на улицу Пристанскую.
Улица эта струилась рекой. Она не знала усталости ни в праздники, ни в будни. Течение толпы в ее каменных берегах никогда не затихало. Это была деловая, веселая, бешеная улица. Поток товаров, который проходил через ее склады, лабазы, пакгаузы и подвалы, смог бы конкурировать со многими портами мира.
Пестрый люд, наводнявший ее, был разнообразен до неправдоподобия. В былые времена улица знавала бухарских и персидских купцов, прасолов из-под Воронежа и коммерсантов из Варшавы, паломников, возвращающихся из Мекки, и представителей индийского подворья. На ней можно было встретить персиян, перебиравших смуглыми, тонкими пальцами янтарные четки, и надменных турок из Анатолии в традиционных фесках, мелких шибаев и оптовиков, скупавших селедку для канавинской ярмарки, капитанов, сиявших белизной кителей и золотом шевронов, и лоцманов в кожаных фуражках.
Ее гостями были дельцы и маклеры, представители крупных государственных фирм и частные коммивояжеры, шулеры и проститутки. Все они и не подозревали, что истинным хозяином улицы была селенская шпана, напоминавшая своими лохмотьями опереточных разбойников.
Улица горбилась булыжной мостовой и громыхала железными шинами многочисленных телег и колымаг. В огромные телеги-станки впрягали исполинских лошадей-битюгов с мохнатыми бабками и длинными гривами. Величественная сила этих лошадей-тяжеловозов никак не вязалась с печалью их глаз. Эти смирные великаны вздыхали почти по-человечески, покорно ожидая, пока на телеги укладывались большие тяжести. Они тянулись нежными губами к обочинам дорог, где торчали измызганные, пропыленные кустики травы. Телега с таким грузом была бы не под силу двум обычным крестьянским лошадкам.
На причалах работали амбалы. Битюги были сильнее амбалов, амбалы — выносливее. Лошади выдерживали такую работу по шесть-семь лет, после чего их с миром отводили на живодерню, амбалы выдерживали всю жизнь.
Улицу изначально называли Пристанская. Она начиналась от Коммерческого моста и кончалась у съезда к Волге возле Селенских исад. Селенские исады были самым молодым базаром города. К ним выходили три параллельные улицы: Грязная, Казанская и Старокузнечная. По сравнению с Пристанской это были «золушки». На Пристанской фасады домов сложены на века. Солидные, знавшие себе цену вывески чередовались с грошовыми. К большим домам лепились всякие пивнушки, обжорки, недорогие номера, временные ларьки и палатки. Напротив располагались пристанские дебаркадеры.
Вместо бывших «Самолетов» и «Зевекке» теперь это были просто пронумерованные причалы. Здесь царили острые запахи тузлука[2], рогожных кулей, конской мочи и соленой рыбы. К ним примешивались запахи муки и пыли, а летом тонкий аромат яблок, смешанный с винным душком ивовых корзин, в которых лежали яблоки.
Босняцкий пересек улицу и вышел на пятый причал, где толпились грузчики. Даже немало видавший на веку Степан Петрович поразился пестроте этой толпы. «Тягловые существа, людской сбой, а ведь у каждого своя душа...» — подумал он, закуривая.
А толпа амбалов уже растекалась на два потока, и эти живые потоки выстроились у двух канатов так быстро, что он не успел затянуться папиросой «Баядерка». Видел Босняцкий великолепный классический торс Макара Дыгайло, жилистую, похожую на статую, фигуру тамады Али Мамедова, покатое плечо Растяма Бикбулатова, длинную, уже по-старчески сухую спину Макара Мазая, впалый живот и кудри цыганенка Люльки Костяжного, седую в завитках бороду Ивана Бородина. Эта седина и змеевидный шрам во всю грудь не вязались с молодыми по-девчоночьи зелеными глазами амбала.
Артельщики переминались с ноги на ногу, зевали, потягивались, докуривали или безучастно и тупо держали в руках толстый пеньковый канат. Была эта артель вольная, разобщенная, ничем не обязанная друг другу и не похожая на единый сплоченный коллектив. Одинаковыми казались разве что только красные широкие кушаки, туго стягивающие животы.
И вдруг Али что-то пронзительно и звонко прокричал по-персидски. Толпа от этого крика, похожего на птичий, напружинилась, натянула канат и, как бы готовясь вздохнуть единой грудью, замерла. И совсем уж неожиданно добродушный, мягкий басок запевалы с зелеными глазами как-то по-домашнему спокойно, не очень громко, даже не запел, а как бы сообщил всем: «Встал на рейде старый клипер...»
И амбалы, покачивая канат и беря разгон, так же лениво и безразлично ответили запевале: «Дай, братцы, дай!»
Огромный ящик с какой-то махиной, весом в сотни пудов, установленный на катки, от этих предварительных движений даже не шелохнулся. И вроде бы удивленный этим, тамада повысил голос: «А на нем знакомый шкипер...» И артель ответила повеселее: «Дай, братцы, дай!»
Запевала, уже набрав силу голоса, проревел с отчаянным весельем: «Он привез заморский т....р...» И толпа, словно ожидавшая этого, взвыла множеством глоток: «Вай, братцы, вай!»
Ящик легко, будто пустой, тронулся вверх по пандусу, ведущему к трапу. И толпа, уже не слушая запевалу, весело катила его, улюлюкая, гогоча и повторяя: «Ай, братцы, ай!..»
«Люблю! — сказал про себя Босняцкий, потирая руки. И повторил: — Люблю! Зверье, раклы, мазуры, зимогоры — типичный люмпен. Собрать бы их в шайку и махнуть на разинских челнах по Каспию вплоть до иранских берегов».
Вскоре он нашел нужную ему улицу, дом и комнатенку, в которой жила немолодая дама, состоящая на учете в органах милиции, по кличке Сороконожка.
Страдая с похмелья и ничего не понимая спросонок, она принялась ругать незнакомого и незваного гостя. Но гость не стал ни откланиваться, ни извиняться, ни представляться, он просто отвесил ей звонкую пощечину, после чего прошедшая высшую светскую школу Сороконожка быстро пришла в себя и довольно толково объяснила нужный адрес и даже, кокетливо запахивая засаленный халат, рассказала, как пройти быстрее.
3
Родился Гошка Потехин в маленьком деревянном домике на углу бывшей Птичьей улицы, которая через год после его появления на свет была переименована в улицу Нечаева. Этот домик-теремок, смахивающий на елочную игрушку, еще доживает свой век, все больше ветшая и ожидая неминуемой участи — сгинуть навсегда. Все ближе подступают к нему многоэтажные, бетонные ящики. Хрупкая, как печенье, резьба его карнизов и наличников взывает к милосердию рядом с нынешними балками, плитами, швеллерами и бетонными сваями.
Нет, не из сказки пришел этот резной теремок. Решили муниципальные умы от скромных средств городской управы и щедрых пожертвований воздвигнуть к приезду императора Триумфальную арку на главной аллее, идущей от пристани процветающего тогда общества «Кавказ и Меркурий». Время потемкинских
