Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Не понял Гошка его шифра, не придал, дурак, значения его словам, улетел подальше от родного города в командировку... Иди теперь с пшеном.
Не была у штурмана болезнь смертельной, и врачи таких не запугивают, хоть и посулили полноги отхватить. Одно известно — не захотел он доживать инвалидом. Да и вообще — доживать. Это он объяснял: «Вот, понимаешь, такое впечатление, что ты подбитый дотянул до своей территории, сел на свой аэродром, а своих уже нет. Другие юноши поют другие песни. Они, поди-ка, будут интересней, так не для нас...»
Прости, что и тебя пережил, друг! Я и теперь в больницах шепчу: «Ништяк! Если и ляпнемся, то не в этот раз». Раньше надо было ляпаться, когда силы были. У чеховского извозчика хоть нашлось кому душу излить — кобылке. Дескать, и на овес мы с тобой сегодня не заработали, а тут кругом дома, дома, дома... С домами не поговоришь, а люди в них живут другие. Ну, дома и обязаны жить дольше.
Кепско, штурман, когда проходишь мимо твоего дома.
...А что это мы все назад да назад ныряем, в прошлое, в ушедшее? Что жизнь поставила на летописи точку? Эка невидаль, что художник Борис Михайлович Кустодиев писал своей сестре: «Если бы ты знала, как мне хотелось в Астрахань... Я бы теперь и десять Ялт и столько же Черных морей променял на Астрахань. Думаю, что у меня душа-то по природе астраханка». Так Кустодиев и есть астраханец, он наказан был этим, и благо, коль не понимал наказания. Ностальгия, она — не норма, она — болезнь. А вот как этому автору поверить? Только что, в 1981 году, в издательстве «Искусство» вышла книжечка, автор ее в предисловии пишет: «Постижение красоты у каждого происходит по-своему. Одних она зачаровывает сразу. К другим ее понимание приходит постепенно, подчас путем целого звена ассоциаций... Помню, как внизу оказался белый город, широко распластанный у свинцовой ленты реки. Он был словно макет. А в середине совсем игрушечный белый треугольник кремля. Потом самолет пошел на посадку, и «макет» исчез... Город поглотил самолет и его пассажиров, а вместе с ними и меня.
И все же приобщение к этой земле, к ее истории произошло не в Астрахани, а как ни удивительно, в дождливом Ленинграде, где волею судеб оказалось огромное количество старых реликвий, раскрывающих историю застройки этого города.
Автор благодарен тем людям, которые помогли ему узнать и полюбить край: астраханскому писателю-краеведу А. С. Маркову, и сотрудникам музея, и работникам областного управления культуры. Особую признательность хотелось бы выразить Г. Э. Гибшману — старейшему и опытному краеведу...»
Однако, прежде чем отвешивать поклон местным краеведам, надо поинтересоваться, а кому они поклоны отвешивают?
А мы — предшественникам: Рыбушкину, Штылько, Хлебниковым, Житецкому, Зыкову, Ключаревской и иным летописям. А как же? А иначе у кого же спишешь, где, когда и чего строили? Кто с кем и чем торговал? Прежде чем поведать, надо изведать. Это не в обиду автору упомянутой книги, Валерию Петровичу Никитину, в той серии, в которой вышла книга «Дороги к прекрасному», она сделает свое дело, она вдумчивее и глубже, чем обычный путеводитель.
Другая меня докука терзает, все приглядываюсь я к одному земляку, все подступить к нему побаиваюсь, больно уж он строг, неулыбчив и знать-то меня не хочет. И то понятно — до меня ли ему теперь? Во второй класс человек пошел. Хлопот по горло. Тут тебе и науки, и гимнастика, и сольфеджио, и домра, и всякие секции, и модели самолетов — девять лет мальчишке, а ему десятичасовой рабочий день установили. Таких и законов-то нет, по столько взваливать на шею. Вот уж поистине — «то ли еще будет, ой...» Как там дальше-то?
Максимом мальчика зовут. Влюбленный я в него малость, хоть и не родня он мне вовсе. Ходит он к маме на работу из школы, она у него на ставке, а бабушку схоронили, папа — моряк, то из Канады привет пришлет, то с Кубы. Что поделаешь? Служба. А Максим очень прилежный мальчик, не Гошке чета. Ведь есть же в человеке разум, сам дошел умишком, что по армянским кладбищам, сбежав с урока, шляться не следует и сорняки у дороги выращивать — не задача. Посади такого, как Потехин, за сольфеджио, он тебе враз с десяток новых нотных знаков изобразит. Вот и приглядываюсь я к Максиму, а не он ли станет продолжателем вечной и нескончаемой летописи?
ВЗВЕЙТЕСЬ КОСТРАМИ, СИНИЕ НОЧИ
1
Вот как это было.
...Каждое утро — начало. Начало дня, надежд и ожиданий — все в зависимости от того, чем закончился день предыдущий. Это только Гошке казалось, что утро это — не начало, а продолжение вчерашних неприятностей. Проснувшись в то утро и разглядывая мокрые пятна на протекавшем потолке, он тяжело вздохнул. Не слыхавший ни разу слова «абстракция», он уже был абстракционистом. Одно узорчатое пятно на штукатурке напоминало ему голову верблюда с армянского кладбища, второй потек смахивал на птицу, другие — так, что-то вроде клякс в его тетрадке. Голова выискивала новые отвлеченности, пока упавшая капля смачно не щелкнула его по лбу. На дворе шел дождь, и очень не хотелось продолжения хождений по разным конторам и новых уговоров, просьб и обещаний.
Целую неделю был Потехин одержим одной, но пламенной страстью: попасть в пионерский плавучий лагерь. Кому-то пришла в голову блестящая идея: взять старую морскую шаланду, размером с большой дебаркадер, выкинуть с нижней палубы посольные лари и превратить ее в две большие спальни.
Второй этаж переделали в столовую и пионерскую комнату, третий залили асфальтом, обнесли фальшбортом, поставили мачту с флагом, и он превратился в место для пионерских построений на линейку, в пляж, солярий, стадион — все, что угодно. Приблизительно так было и в других наземных лагерях, но это все на берегу. А берег — это надоевший Ассадулаевский лес. Да какой там лес? Два десятка сухих коблов, едва дававших тень, а за ними выжженная степь с колючей травой, комарье и неукоснительная бдительность вожатых: «Сырую воду не пить! На ту сторону Волги не плавать! Девочек не обижать! Выходи строиться!» Скукота.
А «плавучке», как сразу же окрестили новый лагерь, предстояло проплыть по Волге под буксирами до самим облюбованных мест стоянки, самим это место благоустроить и, пришвартовав шаланду к берегу, начать лагерную жизнь.
Ввиду особых условий и отдаленности лагеря, отбор кандидатур строжайший: мелюзги — не брать! Всяких золотушных доходяг с детскими и недетскими болезнями — побоку.
