Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

Трикстер должен научиться направлять свой хаос и игру в созидательное русло, не разрушая, а обновляя систему. Его трансформация – это научиться использовать шутку и хитрость для помощи себе и другим, находить баланс между свободой и обязательствами.

Дальше у меня для вас упражнение, которое научит сознательно играть с ограничениями и вызовами своей жизни, используя юмор, гибкость и смекалку – качества трикстера.

Упражнение: «Игра по-взрослому»

1. Определи текущую проблему или зону дискомфорта.

2. Это может быть страх ответственности, прокрастинация, избегание рутинных дел или страх делать выбор.

3. Опиши Пуэровскую реакцию на эту проблему.

4. Например: «Я боюсь взять на себя задачу, потому что не хочу провалиться» или «Лучше ничего не делать, чем ошибиться».

5. Представь, что ты – трикстер, персонаж, который умеет превращать проблемы в игру.

6. Что бы он сделал в твоей ситуации? Как бы он обошел или «подколол» этот страх?

7. Напиши минимум три «трюка» или «хода», которыми трикстер мог бы ответить Пуэру. (Пример: «А если устроить мини-соревнование с самим собой: сделаю дело за 15 минут, а если не получится – посмеюсь над собой и попробую снова».)

* Кстати, ответ на загадку: Тень.

Она всегда впереди (если источник света сзади), но ее нельзя увидеть отдельно от объекта. Тень указывает путь, следуя за вашим движением, но сама остается на месте.

Раздел 4. Инфантильное Искусство

Глава 17. Пуэр в Литературе

Обломов и все, все, все

Если вам когда-либо казалось, что вы родились не в то время, не в той стране, и вообще – по ошибке, поздравляю: вы в хорошей компании.

В русской литературе XIX века прочно укореняется фигура «лишнего человека» – один из самых узнаваемых и болезненных образов отечественного культурного воображения. Обломов, Печорин, Онегин и все, все, все. В них запечатлен целый тип: одаренный, умный, рефлексирующий мужчина, который, однако, не находит себе места в мире. Он чужд реальному действию, уклоняется от участия в социальной жизни, бежит от ответственности и живет, как правило, в пространстве мечты, воображения или иронического отчуждения.

Как мы уже знаем, Пуэр – это фигура душевной потенциальности, полета, одержимости мечтой, стремления к абсолюту, и одновременно – ужаса перед ограничением, рутиной, обязательством, старением и смертью. Пуэр живет в своей голове, пьет вино символов, а в мир выходит только в перчатках, чтобы не испачкаться в реальности. В хорошем настроении – поэт, в плохом – нарцисс, а в российском климате – лишний человек. Потому что все вокруг требует выбора, действия и решения. И все какое-то неидеальное, не такое, как надо.

В каждом из них чувствуется то, что Хиллман назвал бы «раненым крылом Психеи»: у Пуэра огромный потенциал души, но он травмирован, и потому этот потенциал не может быть интегрирован. Такой пассажир между мирами, у которого билет только в одну сторону – внутрь самого себя.

Он как роза в бутоне: потенциально прекрасен, но хронически нераспустившийся. Он влюблен в возможности, но не выносит реальности. Как только его зовут на службу или в настоящую любовь, он исчезает. Быть – тяжело. Лучше – думать о бытии. Он то и дело проходит мимо зеркала, поправляет манжеты, задумывается о вечном, говорит «жизнь мне опротивела» и исчезает за портьерой, как будто растворяется в тексте.

Вот, например, Онегин – это Пуэр в фазе обесценивания, который уже все видел, хотя почти ничего не делал. Его сердце не разбито – оно как антикварная вещь: хрупкое, никому не нужное и покрытое пылью тоски. Онегин просто комментирует происходящее, деконструирует драму. Когда Татьяна еще любит – он холоден. Когда она уже замужем – он страдает. Потому что у Пуэра любовь всегда работает только в воображении, как музыкальная шкатулка без завода.

Он знает, как нужно жить. Он читал все, что нужно. Он был в Лондоне, в Париже, ел устриц, ходил в театр, вел дневник, цитировал Байрона и знал, сколько стоит бархат в Вене. Онегин – это человек, который уже видел будущую скуку в каждом настоящем.

Любовь банальна. Дружба наивна. Искренность нелепа. А значит, и не стоит в этом участвовать.

Он как будто родился в декорациях, где все уже заранее нарисовано и остается только скучать между репликами. Это Пуэр, отравленный вторичностью. Все уже было. Все описано. Все чувства кем-то уже оформлены лучше, чем ты сам мог бы. Остается только сидеть на балу и внутренне зевать. Онегин – это человек, у которого нет своей боли, потому что на любую боль он сразу накладывает культурный шаблон. А значит – и не чувствует ничего по-настоящему.

Чацкий – это Пуэр, который еще верит, что можно победить словами. Он вышел в свет, как пророк, с монологом наизготовку, думая, что общество жаждет истины. Но общество давно сыто и вовсе не истиной. Важно, что его изгнание происходит без насилия, в тоне светского анекдота: его просто обвинили в сумасшествии и все.

Самый эффективный способ нейтрализовать Пуэра. Не спорить с ним, не стреляться – а обнулить его как субъекта. Сумасшедший? Ах, ну что ж, тогда и спорить не о чем. Можно сказать, что Чацкий – это Пуэр, который еще не знает, что он лишний. Он приходит, чтобы войти, но обнаруживает, что двери давно заколочены, а в комнате вместо дебатов идет тихий бал с угощениями. Его не выгоняют, его мягко выталкивает сама ткань эпохи.

И вот он остается один, в финале, с этой знаменитой фразой: «Карету мне, карету!» – как заклинание ухода: «Я не такой, как вы!» Но никто и не спорит. Потому что всем все равно. А это – и есть самое страшное для Пуэра.

Печорин – это Пуэр в фазе разложения. Он все понял, и оттого ему скучно. Он едет на Кавказ потому, что хочет почувствовать хоть что-то, кроме вялого отвращения. Он как игрок, который знает: все карты крапленые, но все равно садится за стол. В выигрыш не верит, но заняться ему больше нечем. И вот с отчаянной иронией он совершает свои поступки, как бы не всерьез. Печорин разрушает чужие жизни, как ребенок ломает игрушки: надо же разобраться, что внутри.

Это и есть формула архетипа в его зрелой, циничной фазе: