Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

Может влюбиться и тут же обесценить то, что только что расцвело, чтобы снова почувствовать себя умнее всех. Потому что страсть он чувствует только к новизне. К моменту начала. К импульсу. А Пуэр всегда бежит за импульсом.

Печорин – это анатомия отравленного «я», которое хочет переживать остро, но уже все чувствует через перчатки. И поэтому он играет в жизнь. Он в роли. Он всегда в роли.

То он демон, то страдалец, то философ, то бравый офицер. Но нигде – просто человек.

Если бы он был героем традиционного романа воспитания, он бы полюбил, пострадал, покаялся и нашел смысл. Но в «Герое нашего времени» нет ни катарсиса, ни спасения.

Печорин не находит выхода, потому что внутри него нет ничего, что могло бы выдержать завершенность. Он не столько погибает, сколько рассеивается в пыль своего же скепсиса.

И, конечно, Обломов. Это уже не человек, а состояние вещества. Полупрозрачная субстанция, колеблющаяся в халате. Обломов – это Пуэр, который ушел в отрицание мира полностью. Он даже не делает вид, что участвует.

С точки зрения юнгианской символики, Обломов – это психологическая материя до инкарнации. Он как душа, которая боится войти в тело. Он не просто ленив – он антропологически осторожен. Он словно чувствует, что жизнь – это опасно: там ждут выборы, границы, утраты. Поэтому Обломов обитает в переходном пространстве между сном и действием, где можно все – и не нужно ничего.

Все, что у него есть, – это Обломовка, доисторическая утроба-утопия, где ничто не требует решений, не звонит в дверь, не зовет на службу. Обломов – это идеальный субъект для архетипического анализа: он не просто избегает взрослости, он ее аннулирует. Он как бы говорит: «Взрослость – это ошибка». И ложится спать. Он напоминает монаха, погруженного в отшельническое самотрансцендирование, только без монастыря и без Бога.

Обломов – это предел архетипа, как бы финальная форма отрешенного юноши, который уже ничего не ждет от мира. И потому он становится чем-то почти священным. Он ближе всех к пустоте, в которой может родиться настоящее «я», если, конечно, из нее выйти. Но он не выходит. Он слишком честен, чтобы жить как все, и слишком слаб, чтобы жить иначе.

Андрей Штольц, его друг и антипод, предлагает ему инициацию – рациональность, действие, европейскую четкость. Но для Обломова это звучит как изгнание из рая. Он отказывается из упрямства – он телесно не способен к существованию в мире, где надо каждое утро вставать и быть собой в обществе других. Любовь Ольги тоже не спасает: она ждет героя, а он – утешения. Ее любовь не безусловна, она просит: сначала оживи. И он уходит. Потому что Пуэр не может быть вызван к жизни через прошение или через любовь.

Пуэр взрослеет только через боль. Только когда жизнь становится невыносимой в ее текущем виде, когда даже сладкая тишина Обломовки превращается в безвоздушное пространство, когда невозможно дальше откладывать, невозможно лежать, невозможно дышать этим застоявшимся воздухом мечты, только тогда в нем может начаться подлинное движение. Обломов до этой точки не доходит. Ему не хватает не страданий. Мира, который задушит, если ты не изменишься. Но мир, к несчастью (или к счастью?), позволяет ему остаться в стороне. Ольга уходит, Штольц далеко, а жизнь обходит его мягко и вежливо. Поэтому он так и остается в тени архетипа: возможность, не ставшая судьбой.

Примером Пуэра, который повзрослел как раз через боль, будет Раскольников. Изначально он самый опасный искренний Пуэр XIX века.

Если Онегин мечтает, Чацкий выступает, Печорин играет, а Обломов спит, то Раскольников – действует. И тем самым нарушает весь свод негласных правил, по которым живет архетипический лишний человек. Пуэр вообще-то не должен мараться в крови. Он должен страдать, мечтать и лежать на диване под тюлем, а не хватать топор и устраивать социально-философский перформанс. Но именно поэтому Раскольников – Пуэр особого типа: такой, который поверил в идею и попытался стать взрослым, минуя зрелость.

Его случай подтверждает нам: «не все действия Пуэра одинаково полезны». Юноша Родион слишком серьезно воспринял чужие идеи. В данном случае – идею сверхчеловека. Он пытается победить мир рационально. С холодной математикой в глазах и бредом в висках. Он не хочет быть лишним человеком. Он хочет быть героем, но не для людей, а для абстрактного «идеального наблюдателя», для Ницше, для сверх-Я с кафедры философии.

Если Онегин – комментатор, Чацкий – стендапер, Печорин – игрок, Обломов – сон, то Раскольников – срыв. Надлом в структуре архетипа. Он – попытка юноши прорваться в мир великих свершений, минуя этапы зрелости, минуя сердце, минуя смирение. Он не соглашается быть лишним, он хочет быть исключительным. Но чем сильнее он напрягает волю, тем глубже погружается в тень собственной души.

Это пример того, как неверно воспринятый путь героя ведет к крушению юношеской гордыни. Идет к абсолюту, а встречает бессмыслицу. Хочет стать судьей, а оказывается подсудимым. Душа не может родиться в действии, если она не покаялась в гордыне.

Маска героя не решает проблему инфантильности. Недостаточно совершить «подвиг», чтобы повзрослеть. Особенно такой идиотский. Убив дракона, не становишься взрослым, убив старуху – тем более. Ты становишься убийцей, таким же инфантильным, как и был. А путь к взрослости – радикальное принятие, смирение и упорный труд.

В итоге Раскольников оказывается там же, где давно уже лежал Обломов: в мрачном, затхлом пространстве, где ничего не остается, кроме как терпеть и меняться. Только если Обломов пришел туда на мягком диване, то Раскольников – через топор, унижение и каторгу. Он – Пуэр, который шагнул за грань, взглянул в бездну и ужаснулся тому, кем хотел стать.

И вот, лежа уже не в халате, а в тюремной робе, он начинает свой путь не героя, не гения, а простого человека. Так рушится миф о героическом исключении, и начинается работа.

Во всех этих персонажах проглядывает одна и та же матрица: высокая чувствительность при низкой адаптации. Это души, которые слишком много поняли слишком рано. В них живет тайное знание о бессмысленности усилий. Они видят, что общество – это театр с плохими актерами и заплесневелыми декорациями, и отказываются играть по сценарию. Но и уйти не