Вечно молодой. Почему мы умны, талантливы и несчастны, или как найти себя в мире возможностей - Александр Некрасов

Но почему именно в России этот архетип оказался таким мощным? Возможно, потому, что сама история страны с ее резкими переломами, отсутствием стабильного архетипа «отца» (в лице правового государства, устойчивых институтов, гражданского общества) не позволила закрепиться фигуре зрелого мужчины Сенекса. Государство, ежели и выступало в этой роли, то либо в виде самодержца с тяжелой рукой, либо в виде некоего малоподвижного и неповоротливого учреждения, у которого, как известно, руки не доходят, а ноги не ходят вовсе. В условиях, где реальность неустойчива, идеалы раз за разом обесцениваются, а всякое деятельное усилие, как правило, заканчивается ссылкой, банкротством или странной должностью в провинции – бежать в мечту, в иронию или в паралич становится глубоко экзистенциальным выбором.

Вот и бегут наши герои: кто в поэзию, кто в кабак, кто в кудрявую философию. А кто и вовсе в ничто. И сидит, бывало, человек при свечке, с глазами, полными вселенской тоски, и думает: «А не уехать ли мне во Францию?» И ведь даже едет, да только юноша в нем неистребим, как бородавка на носу у вдовствующего статского советника.

Если подойти ближе, становится видно, что так называемый «лишний человек» – это не просто продукт исторической неврастении, но существо, одержимое томлением по неведомому Отечеству духа. Тоскует он то ли по Звезде, то ли по Деве, не разобрать. В здешнем мире он как-то не прописан: бюрократия его не признает, служба не держится, супружеское бытие ему претит. Впрочем, и в тот иной мир, куда его будто бы влечет, тоже не пробиться. Билет то ли не выдали, то ли он, как водится, потерял его в припадке меланхолии. Он был бы поэтом, но слова ему мешают. Он был бы героем, но меч рассыпался в руках.

Такой человек чувствует себя лишним, потому что мир – не роман, тут есть правила. А он все еще сомневается, стоит ли принимать эти правила. И когда его спрашивают, почему он не идет вперед, он, не глядя, говорит: – А что там, впереди? – Все то же самое.

Кафка. Письмо отцу Сатурну

Многие мужчины всю жизнь живут под взглядом отца. Даже когда отец умирает, внутренний наблюдатель остается.

Джеймс Холлис. Под тенью Сатурна

Когда говорят о формировании архетипа Пуэра, чаще всего вспоминают материнский комплекс: тотальная любовь, удушающая опека, жажда вечной заботы. Но не реже его создает отцовский комплекс. Особенно если отец – тиран.

Таков был Герман Кафка – гротескный Сатурн, поглощающий своих детей. Он хотел, чтобы Франц стал продолжателем дела, солидным коммерсантом, крепким, внятным, «настоящим мужчиной». Но Франц с самого начала оказался по ту сторону нормы – странным, тревожным, впечатлительным, склонным к рефлексии и ночным письмам. Между ними не просто не случилось диалога – они писали разными алфавитами.

Отец говорил «жизнь», а сын слышал «приговор». Отец говорил «будь мужчиной», а сын задыхался от чувства вины. Потому что его «мужчина» был совсем другой.

Герман Кафка не был чудовищем. Он не бил жену, не бил детей. Он был «простой, деловой человек», как писал о нем Франц, человек, который сам сделал себя. Такой отец не оставляет сыну пространства для слабости, колебаний, непохожести. «Я в семь лет уже толкал тележку на рынок», – повторял он с гордостью.

Литературовед Максим Жук в своей книге «Путь к замку» описывает ранний эпизод, когда отец выносит маленького Кафку на балкон за то, что тот скулил ночью. Этот поступок стал символическим жестом: ты изгнан из мира любви, ты – «ничтожество» (das Nichts). И если не проработать эту психологическую травму, она останется бессознательной установкой на всю жизнь: ты не имеешь права быть. Ты не имеешь права хотеть. Ты должен соответствовать или исчезнуть.

Франц Кафка не просто не соответствовал – он с грохотом проваливался перед тем образом, который отец транслировал как «единственно верный». Однажды он даже напишет почти 90-страничное «Письмо отцу», попытавшись вернуть себе голос, который был отнят еще в детстве, это постановление пленума о несостоявшейся инициации: «Я потерял веру в себя, зато приобрел безграничное чувство вины».

Если мальчик не получал одобрения со стороны отца, он будет всю жизнь пытаться заслужить его или, наоборот, всю жизнь опровергать его идеалы. В обоих случаях он не живет своей жизнью.

Именно это происходит с Кафкой: он либо подчиняется, как чиновник, либо убегает, как писатель. Но ни в одной из этих ролей он не чувствует себя настоящим. Потому что главный суд внутри, и он уже проигран. Он работал. Он писал. Он даже был помолвлен. Но внутренне так остался на балконе, в ночной рубашке, под звездами равнодушного неба. Оттуда и пишет о своей невозможности быть в мире.

Не сумев повзрослеть в реальности, он выпускает свою инфантильность в пространство литературы. У Кафки, как и у всех Пуэров, есть тяга к трансцендентному. Его герои заперты в структуре, которую они не выбирали. Они не решают, не действуют, они вообще не понимают, по каким правилам этот мир функционирует.

Роман «Процесс» традиционно читают как пророчество тоталитаризма, страшилку, в которой распознают сталинские чистки, нацистские концлагеря, безликость бюрократии. Но если отойти от исторических аллюзий и задать вопрос глубже – откуда в человеке берется такая покорность, такое бессилие, такая готовность раствориться в абсурдной системе? – перед нами начинает проступать совсем иная, глубоко психологическая подкладка текста. «Процесс» можно прочитать как внутреннюю драму вечного юноши.

Начнем с самого текста. Рукопись романа Кафки не была завершена. У нее не было окончательного названия, порядка глав, четкой структуры. Автор не довел ее до логического завершения, разложив фрагменты по конвертам, как ребенок, которому быстро наскучила собственная игра. Как пишет биограф Кафки Макс Брод, роман представлял собой «великую кипу бумаг» без четкого начала, середины и конца.

Для Пуэра окончание – это смерть потенции. А завершенное произведение – это как взрослая жизнь: оно требует ответственности, выбора, ясности. Кафка, как и герой его романа, оказался не способен сделать выбор даже в отношении собственного текста. Он пишет роман о человеке, который не может понять, в чем его вина, и параллельно сам не может завершить это повествование, как будто по-настоящему вникнуть в собственный процесс слишком страшно.

Архетип Отца – это не только инициатор, наставник, защитник. В своей теневой форме он становится Угрожающим, Карающим, Отвергающим. Герман Кафка – носитель теневого Сатурна. Вместо обрядов инициации – унижение. Вместо права ошибаться – вечный позор. Вместо диалога – громогласное «нет», которое,