Злодейка желает возвышения - Аника Град

Я почувствовала облегчение. Оно было сладким, как лед, и зыбким, как песок, пробегающий сквозь пальцы. Генерал принял мои извинения. Это было не прощение — до него далеко, как до звезд, что рассеялись на небе, но это был мой последний шанс на примирение.

Я сделала шаг назад, готовая уйти, и в тот же миг моя спина наткнулась на чью-то грудь. Я обернулась и встретилась взглядом с Чен Юфеем. Он уставился на нас с Яо и будто бы спрашивал разрешения.

— Мне нужно поговорить с тобой, Улан.

По спине пробежал холодок. Краем глаза я увидела, как Яо Вэймин, уже отходивший, замер и медленно повернулся. Его взгляд скользнул с моего растерянного лица на напряженное лицо Езоу, и его собственные черты заострились, будто у хищника, учуявшего соперника. Воздух сгустился, и в нем витали невысказанные слова: все мы трое понимали, о чем пойдет речь. Этой беседы я страшилась больше всего.

— Это так необходимо? — спросил он Чен Юфея.

— Для меня да, господин Яо, — ровно отрезал мой друг.

Яо сощурился, в нем читалось неодобрение и предостережение, но затем он резко указал на несколько низкорослых, тонких сосен.

— Отойдите, там вам никто не помешает, — шагнул он в сторону, пропуская Чен Юфея. — И постарайтесь поскорее. Через несколько минут мы возобновим наш путь.

Мы отошли в назначенное место, под сень колючих ветвей. Езоу долго молчал, глядя куда-то в сторону гор, прежде чем заговорить, а я не находила в себе сил, чтобы начать первой.

Его терпение лопнуло первым.

— Я до сих пор не могу прийти в себя, Улан, — голос у Езоу был сдавленным. — Я все перебираю в памяти наши игры в деревне, наши разговоры… Как вышло так, что я все детство дружил с… — он запнулся, подбирая слово, и оно больно ранило меня, — с ведьмой?

Я сжала кулаки, чувствуя, как по щекам разливается жар. "Ведьма". Как уродливо это звание.

— Я не ведьма, Езоу, — выдохнула я, заставляя себя не дрожать. — И не шаманка, и не демоница. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Если монахи в своих горных монастырях культивируются, стремятся к просветлению и силе, разве кого-то это смущает? Их почитают. Чем мои силы хуже? Разве я использовала их во зло тебе? Или кому-то? Я никогда ими никого не обижала, лишь защищалась.

Он покачал головой, и в его глазах читалась не столько злоба, сколько глубокая растерянность.

— Ты никогда не будешь похожа на монаха, Улан. Не сравнивай то, что показала прошлой ночью, с древними искусствами, чтобы достичь врат небес и бессмертия.

— Значит, ты меня осуждаешь? — зарделась я.

— Нет, — поспешно выпалил он. — Нет, разве я могу? Мне ли не помнить, как маленькую девочку привезли в деревню, облекая на нищенское существование? Мне ли не помнить, как ты и твоя мать были ко мне добры, делясь и теми скудными крошками хлеба, что вам доставались.

— Тогда что изменилось? — я недоумевала.

Он протяжно вздохнул.

— Я не осуждаю тебя. Я помню каждый день, что ты прошла. Но сейчас… мне не по себе. Мне нужно время, чтобы все это обдумать. — Он сделал паузу. — Пусть тебя не тревожат мои эмоции. Что бы ни случилось, какой бы путь ты ни избрала… я останусь твоим верным другом. Я обещал это тебе когда-то, и мое слово неизменно.

Затем, словно щитом, он отгородился от тяжелой темы, и на его лице появилась натянутая, но теплая улыбка.

— Кажется, твоя матушка освоилась, — он рассмеялся. — Я слышал, как она дает указания воинам насчет укладки поклажи. Пора тебе вернуться к ней и успокоить ее. Сейчас тебя ненавидит большая часть лагеря, но столкнувшись с упрямством госпожи Хэ Лисин, они еще и судачить о ней начнут.

Я тоже улыбнулась. Езоу был приветлив, дружелюбен, даже заботлив. Но в скованности его жестов, в той дистанции, что он инстинктивно соблюдал, не приближаясь ко мне, в самой этой нарочитой смене темы — я отчетливо увидела и почувствовала, что между нами легла незримая, но прочная стена. Пропасть, через которую уже не было моста. Мои способности здорово его напугали.

Привал закончился, все снова оседлали лошадей.

Через несколько часов солнце начало клониться к западу, отбрасывая длинные, искаженные тени от нашей небольшой процессии. Дорога, казалось, растянулась, увязнув в наступающих сумерках. Меня предупредили, что мы достаточно задержались, что генерал желает вернуться в лагерь хотя бы к рассвету. Кэ Дашен очень старался не показывать пренебрежение, умоляя о терпении и о том, чтобы и Хэ Лисин не ныли, пока мы не достигнем шатров и построек.

Я не сводила глаз с матери. Ее гордая осанка, которую она сохраняла с таким трудом, начала сдавать. Сначала ее плечи слегка подрагивали в такт шагам лошади, потом голова стала клониться все ниже, пока, наконец, она не начала клевать носом, подобно уставшей птице.

Я замерла, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть ее мимолетный покой. Яо сделал кому-то жест рукой. И в этот миг один из воинов, коренастый мужчина с очень обветренным лицом, тихо подъехал ближе. Без единого слова, лишь кивнув мне в знак понимания, он ловко подхватил ее под руки, пересадив на свое седло, где она, не проснувшись, бессильно склонилась к его спине, как дитя. Другой его товарищ молча взял повод ее лошади.

В груди у меня что-то сжалось, а затем отпустило. Матушка, с ее непоколебимыми принципами и достоинством, никогда бы не позволила незнакомому мужчине прикасаться к себе, не то что везти ее, как беспомощную. Но изнурительный путь, голод и страх сломили даже ее железную волю. Порой стыд — это роскошь, которую нельзя себе позволить.

Я мысленно поблагодарила этого молчаливого воина и генерала, что дали ей эту передышку.

Когда стемнело окончательно, и на небе вспыхнули первые, робкие звезды, рядом со мной возникла знакомая высокая тень. Яо Вэймин. Его вороной конь шел вровень с моим, и он сам казался частью ночи — молчаливый и могущественный.

— Расскажешь, о чем беседовала со своим приятелем, Улан? — проводил он взглядом фигуру Чен Юфея, старавшегося держаться в отдалении. — Почему твой друг оставил свою любимую госпожу?

В голове всплыли воспоминания, когда Сяо Ху втолковывала мне, что генерал способен ревновать.