Злодейка желает возвышения - Аника Град

Тихий, коллективный выдох пронесся по нашему столу и соседним. Я сама почувствовала, как камень тревоги скатился с души. И тут же ее наполнила новая, теплая волна. Я так возгордилась. Он так быстро рос, буквально не по дням, а по часам. Он уже не просто мальчик, требующий объяснений; он начинал мыслить, читать скрытые смыслы и принимать мудрые решения. Возможно, из него действительно получится великий правитель.

— Я Чжан Мин, — вдруг заявил он моей матери, выпрямившись. — Племянник госпожи Шэнь Улан.

Хэ Лисин повернулась ко мне, и на ее лице застыло немое изумление, смешанное с вопросом. Откуда это у меня взялся племянник, о котором она ничего не знает?

Я поспешно улыбнулась, надеясь, что мое лицо не выдает паники.

— Да, матушка, — подтвердила я, начиная усиленно моргать, словно в глаз мне попала соринка. — Это… Чжан Мин. Мой племянник. Он родственен нам по линии отца.

Я вложила в эти слова весь немой призыв, на который была способна: "Не спрашивай. Просто прими. Ради своего благополучия, просто прими это!"

И тут в голове у меня щелкнуло. Я вспомнила, как матушка постоянно вздыхала о том, что ей не с кем нянчиться, что она мечтает о внуках. Что я задержалась, никак не выйду замуж. Что же, теперь у нее есть ребенок, которого нужно воспитывать.

— Ты же так хотела кого-то опекать, матушка? — сказала я, и моя улыбка стала искреннее. — Вот он. У Чжан Мина нет наставников. Никто не занимается его воспитанием как должно. Может, ты возьмешься за это?

Хэ Лисин снова уставилась на мальчика, оценивающим взглядом опытной хозяйки, видящей вещь, требующую починки и полировки. Затем ее лицо просияло.

— Конечно, возьмусь! — выпалила она, словно только что получила в подарок целое состояние. — Чжан Мин, раз уж твоя тетя так за тебя беспокоится и у нее не хватает времени, — она не могла не оставить на мне уничижительный взгляд, — с этого дня я буду следить за твоими манерами, мальчик. А звать ты меня будешь… бабушкой.

Она произнесла это с такой теплой, безоговорочной уверенностью, что у меня сжалось сердце. Юнлун замер, изучая ее. В его глазах не было обиды или сопротивления, лишь живое, неподдельное любопытство. "Бабушка". Свою настоящую бабушку он терпеть не мог, но читал, знал, что значение слова скорее теплое, чем жестокое.

— Хорошо… бабушка, — тихо, но отчетливо произнес он, будто пробуя это слово на вкус.

И в этот миг, глядя на них на матушку, сияющую от нового чувства ответственности, и на Юнлуна, впервые в жизни назвавшего кого-то столь простым и семейным словом, я осознала, что подарила им обоим то, в чем они так отчаянно нуждались: ему — семью, а ей — цель.

Незаметно пролетели несколько дней, наполненных непривычным, но желанным покоем. Я наблюдала, как матушка и Юнлун, их странный союз императора и благородной вдовы, не ведающей о его истинном статусе, становились неразлучны. Она учила его, как правильно держать палочки, а он, к моему изумлению, сносил ее воркующие поучения с терпением, которого был лишен в общении с придворными учителями.

И что-то начало меняться в воздухе, что окружал меня. Люди, которые прежде отводили глаза или смотрели с подозрением, теперь встречали мой взгляд кивком.

Они видели, как я почтительно склоняю голову перед матушкой, как беру у нее тяжелую корзину или поправляю накидку на ее плечах. Они видели, как Хэ Лисин, чье доброе, но строгое сердце не делало разницы между великим генералом и обычной швеей, которая могла с одинаковой теплотой могла отчитать генерала за разбросанные доспехи и похвалить простую женщину за аккуратный шов.

Как-то раз я застала ее с Сяо Ху. Девушка, обычно такая едкая и колючая, сидела, опустив голову, и тихо рассказывала свою историю — о старом, жестоком муже и о том, как его смерть повисла на ее душе тяжким грузом.

— Глупая, — сказала матушка, но в ее голосе не было осуждения, лишь бездонная жалость. — Зачем брать на душу такой грех одной? Мужчины, что поднимают руку на женщин, сами роют себе могилу. Ты защищалась. В этом нет твоей вины.

Она не оправдывала поступок, но понимала причину. И в ее словах было больше прощения, чем Сяо Ху, вероятно, слышала за всю свою жизнь. Я видела, как камень вины с ее плеч не скатился, но дал трещину.

А потом наступило утро Цинмина. День поминовения усопших, когда все живое замирает, а воздух наполняется памятью. Лагерь затих, суета сменилась сосредоточенной тишиной. Мы не могли посетить родовые гробницы, а потому готовились их чем-то заменить. Все создавали памятные таблички, на которых тушью выводили имена тех, чьи души хотели почтить.

Я видела, как матушка с благоговением выводила иероглифы имени моего отца, Шэнь Цзинсуна. Ее рука была тверда, но в уголках глаз блестели слезы. Я же, уединившись в своем шатре, создала две таблички. Одну — для императора Юншэна, чью жизнь я отравила в прошлом. Вторую — для Лин Джиа, чью судьбу сломала. Каждый иероглиф был моим покаянием, каждой чертой я просила у них прощения в этом мире.

Я знала, что Яо Вэймин в своей палатке мастерит таблички для своего названного отца, Яо Хэси, и своей несчастной матери, принцессы Хаоджу. А матушка, с материнской заботой, помогала Юнлуну сделать его табличку, тот просил за свою мать.

Когда солнце начало клониться к закату, все мы, от простого воина до генерала, вышли на свободное поле у края лагеря. Каждый нес свою табличку, чашу с благовониями и горсть полевых цветов. Воздух был неподвижен и прозрачен, словно сама природа затаила дыхание.

Мы выстроили таблички на импровизированном алтаре из сложенных камней. Пламя свечей заколебалось, отбрасывая длинные, пляшущие тени, и сладковатый дым сандала поднялся к небу, унося с собой наши молитвы и воспоминания.

Вперед вышел Яо Вэймин. Он стоял перед нами, не как военачальник, а как старший в роду, обращающийся к своим детям.

— Мы собрались сегодня не в своих домах, — его голос, обычно стальной, теперь звучал глухо и тепло, как отзвук большого колокола. — Наши предки не видят родовых алтарей, уставленных дарами. Но они видят наши сердца. Они видят, ради чего мы проливаем кровь и теряем близких.

Он обвел взглядом замерших людей, и его взгляд на мгновение задержался на