Злодейка желает возвышения - Аника Град

— Мы боремся не ради трона из нефрита, не ради сокровищ, что слепят глаза. Мы боремся за справедливость. За право ребенка расти в мире. За право чтить память отцов, не опасаясь, что их имена будут стерты тиранами. За честь, которую пытаются растоптать. И я верю, — его голос окреп, наполняясь несокрушимой верой, — что наши предки смотрят на нас с высоты и одобряют наш путь. Ибо нет большей чести для воина, чем сражаться за то, что по-настоящему дорого. И нет большей доблести для человека, чем оставаться верным своей семье и своей земле, даже когда все против тебя.

Он замолчал. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием благовоний, его слова висели в воздухе, наполненные такой силой и чистотой, что, казалось, могли исцелить любую рану. И в одухотворенной тишине Цинмина я почувствовала, как тяжкий груз прошлого хоть на немного, но становится легче, уступая место тихой, печальной, но светлой надежде.

Тихая, меланхолическая аура праздника еще долго витала над лагерем, смягчая обычную резкость военного быта. Было что-то умиротворяющее в этой всеобщей погруженности в память. Я шла меж шатров, и на душе было спокойно. Особое утешение я находила в том, что Юнлун был теперь под крылом моей матери. Ее прямая, как меч, мораль и простое, сердечное участие были тем лекарством, в котором он так нуждался. Видеть, как он начинает перенимать ее простые, твердые принципы, было лучшей наградой.

Проходя мимо одного из больших шатров, предназначенных для совещаний, я замедлила шаг. Из-за плотного полога доносились приглушенные, но оживленные голоса. Я узнала их — это были те самые чиновники, что остались верны Яо Вэймину, которые прибыли сюда, чтобы узнать его мнение, а после остались, показав Джан Айчжу, что ее никто не боится.

Внутри находился Лин Вэй, отец моей бедной Лин Джиа, чей голос всегда дрожал от неподдельной искренности, Тянь Шуай, старый воин с сединой у висков; молодой, но проницательный Жуй Лин, чья преданность генералу была легендарной и осторожный, мудрый Ли Сянь.

— ...все еще нет никаких вестей, — доносился голос Лин Вэя, полный тревоги. — Но разве это меняет суть? Мы все знаем, за кем стоим.

— Верно, — вступил Тянь Шуай, и в его басовитом тоне слышалась непоколебимая уверенность. — Я служил империи Цянь сорок лет. И клянусь предками, которых мы сегодня чтили, я не встречал человека честнее Яо Вэймина. Он — ее верный подданный. Охранник, что спит у ворот, не ожидая награды.

— Он никогда не делал ничего во вред династии, — добавил Жуй Лин, и в его словах звучала горячность юности. — Даже когда его унижали, даже когда его клеймили ублюдком, он продолжал защищать границы. Разве это не доказывает его благородство лучше любых родословных?

— А о родословных-то что говорить? — Ли Сянь произнес это тише, но весомо. — Плоть от плоти принцессы Хаоджу, чья мудрость и чистота крови не вызывали сомнений. Какая разница, кто его отец? Какая разница, какого цвета его глаза? Он не узурпатор. Он — самый идеальный лидер, какой только может быть у нас в эти темные времена. Сама судьба послала его империи. Без него мы не сможем сдюжить в темноте, не стоит забывать, что страна Чжоу ищет нашу слабость.

Я замерла, прижавшись к грубому полотну шатра, и улыбка сама собой тронула мои губы. Было тепло и светло на душе от этих слов. Одновременно совестливо. Слышать, как преданность, жертвы и кровь генерала находят такое искреннее признание, было все равно что пить чистейшую родниковую воду после долгой жажды. В этом была правда, та самая, что сильнее любых интриг. Но я ведь и виновата в той темноте, о которой вещал Ли Сянь.

Наследника Чжоу отпустила я. Лично.

Отойдя от шатра, я решила обойти лагерь, унося в сердце этот тихий восторг. Но взгляд мой случайно упал на дальний край поляны, где уже сгущались вечерние тени. Там, прислонившись к одинокому высохшему дереву, стоял Чен Юфей. Он смотрел на заходящее солнце, и его поза была такой же отстраненной и замкнутой, как и в тот день, когда мы вернулись.

Вся моя радость мгновенно угасла, сменившись тяжелым, знакомым грузом. Да, вчера и сегодня, мы непринужденно общались. Да, он кивнул мне утром. Но между нами по-прежнему лежала незримая, но непреодолимая пропасть. Та самая, что появилась, когда он назвал меня "ведьмой". Его приветливость была лишь вежливой формальностью, пеленой, прикрывающей пустоту, где раньше была наша дружба. Я видела это в том, как он избегал моих глаз, в том, как его улыбка не достигала глаз, в той необъяснимой дистанции в полшага, которую он всегда соблюдал.

И пока лагерь начинал медленно оживать после дня поминовения, мое сердце снова сжалось от тихой печали. Генерал получил поддержку и признание, сложно было ее не получить, учитывая все его заслуги, но...

Другой человек, который не меньше участвовал в моей судьбе, кто был ближе в трудные годы, он такого внимания не получал.

Глава 12. Шэнь Улан

Следующее утро не принесло покоя. Едва я открыла глаза, как за пологом моего шатра послышался тихий, но настойчивый голос Сяо Ху.

— Госпожа, вас ждет Чен Юфей, — произнесла она, и в ее голосе я уловила нотку необычной для нее жалости. — Кажется, это важно.

Предчувствие холодной тяжестью легло на душу. С Езоу у нас было много недомолвок, но он отказывался что-либо обсуждать.

Я накинула верхнее платье и вышла наружу. Езоу стоял поодаль, лицо его было бледным и невыспавшимся. Он смотрел куда-то мимо меня, в сторону еще спящего лагеря.

Он наклонился вперед, обнял меня и крепко стиснул. Обычно он не был столь любвеобильным.

— Я уезжаю, Улан, — признался он.

Сердце мое упало и замерло.

— Что? Нет, — вырвалось у меня резче, чем я бы того хотела. — Чен Юфей, зачем тебе уезжать? В столице тебя ждет только дворцовая стража.

— Я не отправлюсь в столицу, Улан, — усмехнулся Чен Юфей.

— Не уезжай, — взмолилась я.

— Прости, Улан, я не могу оставаться, — его голос дрогнул, но он заставил себя говорить дальше, глядя на свои руки. — Каждый день, каждый взгляд… я не могу забыть то, что я увидел. Я пытался, Улан. Клянусь тебе, я пытался закрыть на это глаза. Но я не могу принять то, что ты… что ты ведьма.

От этого