Злодейка желает возвышения - Аника Град

Я дописала и передала свиток Мэнцзы. Тот с жадностью схватил его, пробежал глазами по строчкам, и на его губах расплылась уродливая, торжествующая улыбка.

— Идеально, — прошипел он. — Совершенно. Он сломается. Я уверен.

Он свернул свиток, спрятал его в складках одежды и, бросив на нас последний полный ненависти взгляд, вышел, громко захлопнув дверь.

В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Юнлуна. Я потянулась к нему, но мальчик отпрянул. Отбежал подальше, чтобы я не могла коснуться, и горько зарыдал.

— Ненавижу тебя, Улан. Как ты могла, посмела предать моего брата?

Надрывные всхлипы Юнлуна отзывались в тишине болезненным эхом, каждый его стон вонзался мне в сердце острее любого кинжала. Он съежился в темном углу, отвернувшись от меня, его маленькие плечики судорожно вздрагивали. Я понимала его. В его глазах я стала изменницей, предавшей его последнего защитника за призрачный шанс на собственную жизнь.

Лю Цяо, прижавшаяся к стене, смотрела на нас испуганно-непонимающим взглядом, но мне было не до нее. Весь мир остановился на плачущем ребенке, на которого свалилось больше горя, чем иной старец познает за всю жизнь.

Он лишился матери, видел, как ее убили на его глазах. Потом умер его отец. А затем Джан Айчжу и Шэнь Мэнцзы отняли у него брата и Лин Джиа — ту, что с материнской нежностью пыталась заменить ему всех.

"Он лишен всего, что делает детство беззаботным, — пронеслось у меня в голове. — Он никогда не был по-настоящему ребенком. Дети беспечны, как весенние ручьи, а он, как глубокое озеро, в чьих водах отразились все бури империи. И ему предстоит стать императором".

Я медленно поднялась с холодного камня и сделала несколько шагов к нему. Он услышал мои шаги и съежился еще сильнее, словно пытаясь стать невидимым.

— Я же приказал. Не подходи! — его голосок прозвучал хрипло от слез и обиды.

Я остановилась в паре шагов, не настаивая. Стоило ли раскрывать ему карты? Рисковать всем планом, доверившись мальчику? Но, посмотрев на его сжатую в комок фигурку, на затылок, выражавший всю вселенскую тоску, я поняла — он давно уже не ребенок. И он заслуживает правды.

— Простите, мой император, но я нарушу ваш приказ, — тихо начала я, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Юнлун, ты знаешь, что такое стратегия?

Он не ответил, лишь упрямо ткнулся лицом в колени.

— Стратегия — это не просто план, как победить в битве, — терпеливо объясняла я. — Это умение видеть то, что скрыто за пеленой обмана. Это язык, на котором говорят мудрые полководцы и правители. Язык, понятный только тем, кто умеет доверять не словам, а человеку.

Он чуть повернул голову, и я увидела краешек его мокрого от слез глаза.

— Доверяющие люди не читают письмо просто так, как читают указы на городской площади. Они читают между строк. Они ищут скрытый смысл, спрятанный, как жемчужина в раковине, под слоями песка и страха. — Я сделала паузу, давая ему осмыслить мои слова. — В том письме, что я только что написала, было спрятано настоящее послание. Не мольба о спасении, а информация. Я дала твоему брату понять две очень важные вещи. Первое — что я в сознании и способна на хитрость. И второе, что ты находишься здесь, рядом со мной.

Юнлун медленно повернулся ко мне. Его лицо было испачкано слезами и грязью, но в глазах уже не было слепой ненависти, а лишь глубокая, щемящая неуверенность.

— Ты слишком витиевато выражаешься, Улан,— его голос дрогнул. — А вдруг он не поймет? Я вот я ничего не понял. Я подумал, что ты…

Его губы снова задрожали, и он не смог договорить.

Я осторожно, давая ему возможность отстраниться, протянула руку и коснулась его щеки, смахивая влажную грязь.

— Я знаю, что ты подумал. И твоя боль для меня словно тяжелая рана. Но послушай меня, Юнлун. За все время, что мы знаем друг друга с Яо Веймином, даже в минуты нашей самой жгучей ненависти и недоверия, даже когда я казалась ему воплощением зла… Яо Вэймин никогда меня не подвел. Никогда не прочел мои действия превратно. Он всегда видел суть. Потому что в основе всего лежит доверие и уважение. Он уважает меня за мой ум, волю. И ему известно, что я никогда, слышишь, никогда не предам тебя.

Я увидела, как в глазах мальчика что-то дрогнуло. Стенка обиды дала первую трещину. Он неловко кивнул, сглотнув комок в горле.

Он разрешил себя обнять, немного расслабился.

— А ты можешь... хотя нет, не надо.

— Могу что? Уже договаривай, раз начал, — усмехнулась я, проведя пальцами по его волосам.

— Расскажи еще какую-нибудь легенду, — неожиданно взмолился юный император. — Тогда мне будет не так страшно.

Я мягко улыбнулась, подобралась и прижала Юнлуна плотнее, будто я его мать. Он не сопротивлялся, сам прильнул ко мне, ища защиты и тепла в леденящем холоде темницы.

— Хорошо, — начала я, и мой голос зазвучал плавно, как течение древней реки. — Давным-давно, когда даже Великая Стена была лишь мечтой в сердце первого императора, жил-был мудрый сановник по имени Лун Цзюнь. Он служил добродетельному правителю, но завистливый первый министр оклеветал его перед троном. Император, ослепленный гневом, приказал бросить Лун Цзюня в темницу и на рассвете казнить.

Я чувствовала, как Юнлун затих, прислушиваясь к каждому моему слову.

— У Лун Цзюня была верная жена, красавица Мэйлин. Она знала, что муж невиновен, но все доказательства были против него. И тогда она пришла во дворец с дарами для императора — с корзиной спелой, золотистой хурмы. Она упала на колени и стала умолять о пощаде, говоря такие сладкие и льстивые слова, что даже придворные удивлялись ее подобострастию. Она называла императора соколом, парящим выше всех, а своего мужа жалким сверчком, осмелившимся пискнуть в его тени. Она просила не милости, а лишь одного — чтобы ей разрешили отнести мужу последнюю трапезу.

— И что же? Император разрешил? — тихо спросил Юнлун.

— Разрешил, — кивнула я. — Подумав, что ее сердце сломлено, и она приняла волю небес. Мэйлин вошла в темницу к мужу. Она плакала и причитала, а потом подала ему корзину с хурмой. Но когда стражи отвернулись, она прошептала ему всего три слова: "Шелк