Злодейка желает возвышения - Аника Град

Я кивнула, чувствуя, как камень падает с души.

— Я вернулась, чтобы исправить свои ошибки. Чтобы спасти тех, кого погубила. И чтобы… — я потянулась и коснулась его щеки, — чтобы найти тебя снова. Но уже другой.

Он схватил мою руку и прижал ее к своей груди. Я чувствовала бешеный стук его сердца.

— Значит, Небеса даровали нам обоим второй шанс, — прошептал он. — Не только тебе для искупления. Но и мне… чтобы любить тебя так, как я не смог в той жизни. Чтобы защитить тебя, а не убить.

Он наклонился и прижался лбом к моему лбу. Его дыхание смешалось с моим.

— Клянусь моей жизнью, клянусь памятью моей матери, клянусь всем, что у меня есть, — его голос был тихим, но полным несгибаемой стали, — я никогда не подниму на тебя меч. Ни в этой жизни, ни прошлой, ни в следующих. Ты моя судьба, Шэнь Улан. И на этот раз наша история закончится не кровью, а счастьем. Я и тогда не убивал тебя.

В тишине покоев, залитых солнечными лучами, с болью прошлого и надеждой будущего, мы сидели как двое влюбленных из разных жизней, нашедшие друг в друге не врага, а единственное пристанище. И я знала, какой бы темной ни была моя дорога, его любовь будет светить мне, как путеводная звезда.

Прошло еще несколько недель, и рана окончательно затянулась, оставив на моем теле лишь бледную, узорчатую полосу — вечное напоминание о цене, которую мы заплатили за наше будущее. Сила по капле возвращалась в мои конечности, и вместе с ней приходило новое, незнакомое доселе чувство — покой.

А он бывает?

В один из дней ко мне нагрянула Сяо Ху, сияющая, как новенькая монета, в дорогом алом ханьфу, расшитом золотыми фениксами. В свадебном ханьфу.

— Смотрите, госпожа, — прокричала она, влетая в мои покои и кружась посреди комнаты, так что шелковые полы трепетали вокруг нее, словно лепестки пиона. — Жуй Лин говорит, что красный мой цвет. Завтра я стану госпожой Жуй. Представляете? Он сказал, что я прекрасна в этом облачении.

Я смеялась, глядя на нее, и в сердце теплилась радость. После всей грязи и крови, видеть такое простое, чистое счастье было бесценным даром.

— Он абсолютно прав, — ответила я искренне. — Ты в этом цвете похожа на богиню радости. Я счастлива за тебя. Хотя, — добавила я с притворной строгостью, — теперь тебе придется вести себя прилично. Никаких дурацких советов и ядовитых трав.

Она только фыркнула, но в глазах ее светилась безмерная благодарность. Мы обе знали, что наш путь к этому моменту был усыпан не розами, а шипами. Лишь небесам известно, через сколько трудностей прошла Сяо Ху.

Судьба подруги была устроена, а что с другом?

Мысль о Чен Юфее приходила ко мне часто, как легкая, но настойчивая грусть. Я знала, что он вернулся в свой игорный дом, но душа его уже не лежала к этому месту. Он долго молчал, не отвечал, но в какой-то момент прислал мне одно-единственное письмо, короткое и безличное, в котором обозначил, что сворачивает дела и уезжает в приграничный город, чтобы начать все с чистого листа.

"Старая жизнь умерла вместе со старой империей, — писал он. — А новую я хочу построить на чем-то более прочном, чем удача и сплетни. Возможно, на честном труде. Не поминай лихом, моя Ланьлан".

Он использовал мое детское прозвище, и от этого в горле встал ком. Я не осуждала его. Его отъезд был его собственным исцелением, его способом перевернуть страницу. Но я знала — часть моего сердца навсегда уедет вместе с ним, с тем мальчишкой из деревни, который всегда был мне верным другом. Без Езоу мне будет трудно.

Но главным событием, ознаменовавшим начало новой эры, стала коронация Юнлуна.

Тронный зал, тот самый, где когда-то пролилась моя кровь, сиял теперь ослепительным блеском. Тысячи свечей отражались в отполированном до зеркального блеска полу, а воздух был густ от аромата сандала и цветущих хризантем. Вся знать империи Цянь в своих самых пышных одеяниях стояла в почтительном молчании, когда под торжественные звуки гонгов и барабанов выступил мой маленький братец.

Он звал меня сестрицей, но считал матерью. Я иногда звала его Джан Мином. Мой Юнлун.

Он шел по длинному ковру один, в тяжелых императорских одеждах, расшитых золотыми драконами. Но это был уже не тот испуганный мальчик, с которым я когда-то играла в прятки. Он вырос, осмелел. Плечи его были расправлены, взгляд стал прямым и ясным. За несколько месяцев в лагере, среди простых солдат и их детей, он вырос не только физически, но и духом. Он видел жизнь за стенами дворца и понимал ее цену. Еще он видел жестокость. И ответные на нее действия.

На голову Юнлуна возложили корону, вручили знаки отличия. Но самым важным жестом стало то, что произошло после. Когда все поклоны были отданы, Юнлун сошел с трона и, к ужасу церемониймейстеров, сначала подошел к Яо Вэймину, а затем ко мне.

— Брат, — сказал он Вэймину, обнимая его. — Спасибо, что вернул мне мой дом. — А затем он повернулся ко мне, и его глаза блестели. — А тебе, сестрица Улан, спасибо за то, что вернула мне веру.

В тот день я плакала, не скрывая слез. Это были слезы очищения, смывающие последние остатки горечи из моего прошлого.

После коронации Запретный город погрузился в новые хлопоты — подготовку к нашей свадьбе. Если кто-то и шептался за спиной о "демонице", овладевшей сердцем регента, то эти шепотки быстро затихали. Яо Вэймин не терпел сплетен.

Не жестоко, но неумолимо. Авторов самых ядовитых изречений ждала немедленная отставка и ссылка в провинцию. Он выстроил вокруг меня невидимую, но несокрушимую стену из своего авторитета и любви.

С Кэ Дашеном мы соблюдали хрупкое перемирие. Он не стал моим другом, но он видел, что я сделала для Юнлуна и для Вэймина, и его неприятие сменилось холодной, профессиональной терпимостью. Иногда я ловила на себе его изучающий взгляд, в котором читалось недоумение и, возможно, крупица уважения. Для него, человека строгой логики, я навсегда осталась загадкой, но загадкой, которую его господин выбрал в спутницы жизни. На мое счастье,